Нашего нового физрука мы сразу прозвали «Кощей». Ну как прозвали, назвали, в общем-то, потому как если бы с него снять военную форму,  повесить корону на уши и мантию на плечи, то сразу же можно было начинать креститься и приговаривать «свят, свят, свят» от этого живого воплощения детских кошмаров в натуральную величину.   Правда, прозвище это продержалось довольно недолго и было впоследствии заменено на более уважительное и точное «Костыль».

         Иван Дмитриевич был отставным майором воздушно-десантных войск и, отслужив от звонка до звонка в Афганистане, после долгих мытарств и невозможности усидеть в мирном болоте штабной жизни советских войск демобилизовался и какими-то неведомыми путями попал в наше училище на кафедру физподготовки.  Был он невероятно худ, жилист и немногословен, разговаривал с ударением на букву «г» (не гэкал, а именно ставил ударение на «г»),  курил только «Беломор» и всё время прятал папироску в кулаке, чтоб не светить огоньком. В любую летнюю жару одет он был в наглухо закрытую одежду от кадыка и до колен, а ниже колен он почти всегда ходил в сапогах. Особенно когда бегал с нами кроссы.

- Ну что, салабоны, сегодня побегим три километра!  - заявил он на первом нашем занятии после того, как его представил  начальник кафедры.

   На улице бушевал май месяц, мы заканчивали третий курс и стояли на стадионе в состоянии перманентного ожидания летних каникул и хромовых ботинках.

- А чего Вы в сапогах-то, если бегать? – не выдержал кто-то из строя.
- Фору вам даю, чтоб не так горько плакали! – и Кощей (а тогда мы называли его именно так) прикурил беломорину.

   А у нас тридцать процентов, минимум, были отличны бегуны, пловцы, биатлонисты, лёгкоатлеты, но вслух смеяться не стали над этими ста семидесяти шести сантиметрами бахвальства с лысеющей головой и седыми кустиками над ушами - мы же уже были взрослые двадцатилетние мужики и знали толк в закрытых вовремя ртах.

- Хто меня обгонит, того освобождаю от физкультуры на год! На исходную! – скомандовал Кощей. - Погодьте, сейчас прикурю.

    Пробежав три километра по плюс двадцати пяти градусам Цельсия в сапогах, он успел выкурить две беломорины, и ближайший к нему курсант отстал метров на пятьдесят. При этом он даже не вспотел. Мы валялись на траве, пытаясь унять рвущиеся из груди лёгкие, а он матерился на спички, которые ломались, шипели, не хотели зажигаться и прикуривать ему папироску.

  - Что, дамочки, на турнички? – подмигнул сквозь сизый дым Кощей, и мы поплелись на спортгородок.  Прыгнув на турник и переместив папиросу в уголок рта, Кощей сделал уголок и крикнув «считайте, салаги!» начал вертеть подъём с переворотом, держа при этом уголок. В сапогах.  Лично я досчитал до тридцати семи, а потом плюнул и ушёл в кусты есть шелковицу. Ну, блядь, ну нельзя же так людей унижать!

    После этого показательного глумления над нашими мыслями о нашей хорошей физподготовке, мы прозвали его «Костылём», имея в виду эти г-образные гвозди, которые забивают в рельсы. Тут тебе и буква «г», и крепость, а Кощей облезет от почёта, чтоб именем его чахлого организма таких терминаторов называли.

- Ну чо, скумбрии, как прозвали-то меня? Кощеем, небось, особо и не парились фантазию включать?
- Костыль! – ответили мы ему, не ну а что,  всё равно же узнает.     Костыль прикурил и сощурился в небо. Походил вдоль строя, заложив руки за спину и пуская колечки сизого дыма в  небо.

- Бля, – повернулся Костыль к строю, - а молодцы ведь! Как придумали-то, а? Мне нравится, ёптыть!  На костыль ведь опираются и всё вот это вот!
- Не, мы в смысле, который в рельсы забивают!
- Не, ну дык это ещё почётнее! Не ожидал от вас, не ожидал!
- Ну мы ж не десантники! – пискнул кто-то из строя.
- Чо сказал, на? Ладно, прощаю, порадовали потому что! И всем там передайте, что костыль я! Ну который в рельсы! А то меня всю жизнь солдаты Кощеем зовут, тошнит, б, уже!

 

     За доставленную радость Костыль повёл нас на пляж купаться вместо физкультурной пары. Правда бегом в оба конца по пять километров, но это уже детали, я считаю.

    Жил он один в служебной квартире прямо за забором училища, жена его, которая жила уже с другим мужем и где-то далеко, привозила ему их сынишку в начале сентября, когда они с новым мужем отправлялись на курорт. Офицеры кафедры физподготовки молча разбирали его занятия себе и выгоняли Ивана Дмитриевича в неофициальный отпуск - они же были офицерами, если вы понимаете, о чём я.  И управлялось дерзкое и склонное к вольностям курсантское стадо простой фразой:

- К Ивану Дмитриевичу приехал сын погостить, мне с вами тут некогда, но чтоб, блядь, как мыши сидели, не дай чёрт кому-то залететь и Ивана Дмитриевича подвести!

     Но угрозы в данном случае были излишни, я вам так скажу. Не зная в большинстве своём что такое дети, семья и ответственность, мы не стали бы подводить Костыля, даже если бы он просто ушёл в запой, от той силы уважения к его прошлым боевым заслугам. Когда он разделся на пляже первый раз, мы даже не сразу поверили в то, что увидели, его сухие мышцы были так иссечены шрамами, дырками и ожогами, что тело его без одежды приобретало какую-то причудливую сюрреалистичность.

- Чо пялитесь? – подмигнул нам Костыль. - Мужика красивого не видали никогда? Вон на тёлок пяльтесь, они хоть с сиськами!

    И при этом он покраснел. Было ли ему неудобно за свою внешнюю уродливость или он просто стеснялся столь пристального внимания, я не знаю, но было как-то дико, понимаете, что этот человек стесняется того, как выглядит.

      Он приходил с сынишкой гулять в училище почти каждый день. Те, кто бывал в Севастополе, знают, что сентябрь там – самая золотая пора, да и училище у нас было очень красивым: с аллеями, мраморными колонами и каменными стенами и при этом занимало огромную территорию, гуляй, сколько душе влезет. И Костыль с сыном гулял. Он преображался в эти моменты почти до неузнаваемости: становился выше, как-то крупнее, что ли, и с его обычно хмурого лица не сходила лучезарная улыбка. Завидев их издалека, мы подбирали животы, переставали косолапить и переходили на строевой шаг, выпячивая грудь.
- Здравия желаем, Иван Дмитриевич! – радостно и торжественно отдавали мы честь, хотя Костыль был в гражданской форме, да и вообще в запасе, но нам на каком-то животном неосознанном уровне казалось, что от этого нашего простого, но искреннего представления Костыль в глазах сына будет выглядеть как-то значительнее, что ли.  Это я сейчас так думаю, когда анализирую, а тогда мы просто задирали вверх подбородки и прикладывали к выгоревшим пилоткам выгнутые наружу, по военно-морской моде, ладони.

- Здорово, сынки! – радостно протягивал нам свою ладонь Костыль, и сынишка его тоже тянул свою маленькую ладошку, и мы бережно, но крепко сжимали её, стараясь не улыбаться от этих восторженных детских глазок - пусть же знает, что моряки - это суровые, как гранитные камни, люди, которых не растрогать голубыми детскими глазёнками, но папу его мы вон как уважаем и даже немного кланяемся при рукопожатии.  Сынишке этому сейчас лет тридцать уже, примерно, и, наверняка он не помнит этих моментов, но, надеюсь, что неосознанно всё-таки знает, что отец его был крайне уважаемым человеком. 

     Когда Костыль вёз нас на практику на Севера, такой случай произошёл с ним в аэропорту: его не хотели пропускать на борт самолёта.  Прошёл он через рамку – звенит. Вывернул карманы, прошёл – звенит, разделся до майки и спортивных штанов, прошёл – звенит.

- Да что такое-то! Удивляются работники аэропорта.
- Стальные мышцы и железные нервы! – и Костыль демонстрировал крайне ответственным работникам аэропорта свой маленький, но идеально круглый бицепс, при этом радостно подмигивая нам.      Работники не оценили юмора и вызвали своего старшего. Он даже с погонами какими-то был, строгий, огромный, как шкаф, и хмурый.
 Старший посмотрел на полуголого Костыля:
- Афган?
- Ну.
- Осколок?
- Четыре.
- Не обидишься, я тебе бутылочку виски принесу сейчас. Возьмёшь?
- Не обижусь. Неси.

 

    Вот вы не были свидетелями этого диалога между двумя такими разными внешне мужчинами: один огромный, в новой форме, и второй - маленький и в трениках, и, наверняка, не можете понять сейчас из нескольких этих слов того чувства молчаливого уважения, которое буквально повисло, как облако, над ними обоими.

 

- Ну чо, шпроты, виски-то пробовали когда? – спросил нас уже в самолёте Костыль.
- Откудова? Только в кино видели!
- Ну попробуем, как до места доберёмся, так уж и быть!
- Может это…сейчас прямо?
- В самолёте? Да ты Вася, совсем охренел, как я погляжу! Дисциплина и уважение к правилам! Запомни, алкаш ! А на Севере, под краба-то! Эх!     Под краба? Подумал тогда я. Клюкнул что ли уже майор-то наш? Я же из Белоруссии был, понимаете, ну где я краба-то видел камчатского? А в Севастополе, когда мы ловили крабика размером с ладошку, то орали «Бляяаааааа!!! Какой здороооовый!!!», а тут «крабом закусим». Ну-ну.    

     Потом, когда мы ехали на кунге в расположение базы, я впервые увидел, как мальчик лет четырнадцати несёт краба. Вернее, сразу было не совсем понятно, кто кого несёт - то ли мальчик краба, то ли краб – мальчика.  Передние лапы краба лежали у мальчика на плече, а задние волочились по земле, чертя в придорожной пыли кардиограмму затухающего крабьего сердца.

- Э! – крикнул кто-то. - Так мальчику помочь, может, надо! На него вон напал кто-то!
- Ну да, - буркнул сопровождающий нас мичман, - один-то он его не съест, конечно.

    И опять же, вот про кого он сейчас сказал? Про мальчика или про краба?   

  Краба нам подогнали подводники дня через три, тогда мы и решили устроить дегустацию божественного напитка. - Вы что это,  пить в расположении части собираетесь? – даже присел от неожиданности старпом экипажа.
- Ой, тащ майор, да что тут пить! Бутылка на восемь человек! Так, под краба, а то пацаны ни того, ни другого не пробовали! – убеждал его Костыль.
- Я не майор! Я – капитан третьего ранга!
- Ну так тем более!
- Ну ладно. Ну только это…
- Ну само собой!     Краба мы варили в ведре в два захода. Сначала сварили одну половину, потом – другую, ну нас так местные научили. Вывалили эту тушу на стол прямо и понимаем, что и приборы-то поставить некуда!  В смысле алюминиевые кружки и миски. Как –то разместились. Набулькали себе виски по кружкам и сидим, смотрим на краба.
- Ну чо сидим? Молитвы читаем, что ли? – не понял Костыль.
- Дык а как его есть-то?
- Я ртом буду, а вы – как хотите!

   Ну тут, как в любом деле главное что? Правильно – начать. Съели, высосали и панцирь изнутри облизали. Правда оказалось, что пальцы и губы мы себе искололи знатно, по неопытности.

    

      А ещё однажды у Костыля зашевелился один из осколков и его положили в военно-морской госпиталь спасать от смерти.

 

- Какое увольнение? – удивился командир, когда мы пришли к нему просится проведать Костыля. - Оргпериод же!     А оргпериоды в училище любили объявлять налево и направо, по любому поводу. Тогда тоже был какой-то.

- Ну мы это…Ивана Дмитриевича проведать! Ну тащ командир!
- Дело-то нужное, да, - командир пожевал свою бороду, посмотрел в окно, - слушайте, ну вот вы в самоходы когда бегаете, ничего же не боитесь?
- Боимся, как это!
- А чего боитесь?
- Ну как чего? Старшину роты, вас, начальника факультета и так далее, по восходящей!
- Ну так вот. Старшину и меня можете не бояться сегодня. Если вы понимаете намёки, конечно.
- Не, не, не! Не понимаем совсем! – ответили мы и, собрав делегацию из пяти наиболее представительных кандидатов, убежали в самоход.

      Чтоб не идти с пустыми руками, по пути вломились в какой-то сад и надрали там пакет алычи.

- Вы чо, медузы, алычи мне ворованной принесли? – смеялся Костыль.
- Да не, вы чо! На рынке купили!
- А чего она с листьями и ветками тогда!
- Мужик, сука, который продавал, обманул нас, значит!
- Мужик, ага!!! Небось, вот с такими усами рыжими и родинкой на левой щеке?
- Бля, откуда вы знаете?
- А это кто такие? – строго спросил полковник медицинской службы, который вошёл в палату в этот момент всеобщего веселья.
- А это курсанты мои! Вот проведать меня пришли, видите, алычи мне принесли! С рынка.
- Это из Голландии, в которой оргпериод объявлен? Ой, да ладно, не краснейте так, долго не сидите, у нас процедуры сейчас начинаются.      А вообще, Костыль разговаривал мало и неохотно. Самую большую речь его мы услышали, когда уезжали из Украины в Россию, он решил остаться, так как  сынишка его жил в Киеве, а как дальше будут разворачиваться отношения двух стран, тогда никто не мог предвидеть, конечно. Нам даже было как-то неудобно, я помню, что он как будто извиняется перед нами, что мы вот такие герои, присягу менять не стали, хотя он-то свою к тому времени отслужил уже за пятерых, да и мы, в общем, не придавали этой канители такого большого значения, как взрослые дядьки в высоких кабинетах. Часть наших друзей ехала с нами, часть – оставалась здесь, но это не являлось для нас поводом терять свою дружбу и ставить выше неё какие-то непонятные политические дрязги. Главное же что? Правильно – попасть на флот, ходить там на абордаж с палашами наперевес и топорами в зубах, есть мясо осьминога или подошвы кирзовых сапог, если уж совсем не повезло,  но уж точно не заниматься политикой.


 

 

Facebook Google Bookmarks Twitter LinkedIn ВКонтакте LiveJournal Мой мир Я.ру Одноклассники Liveinternet

Дорогой читатель! Будем рады твоей помощи для развития проекта и поддержания авторских штанов.