- А от так у нас ебут! – радовался командир, глядя в потрёпанный морской бинокль в сторону СРБ. - За хвост и об палку! Ну-ка, скажи интенданту, пусть мне чаю принесёт – чувствую это надолго!

 

           Я рассказывал уже, но не знаю, запало ли вам в память, что нас очень любили проверять всякие московские комиссии по разным поводам и без. В этом их можно понять: они там в Москве служат же Родине не щадя ничего своего, а мы тут вино пьём, икру трескаем и вряд ли любим их Родину с такой же самоотверженностью и отвагой. Ну и что, что мы в моря бегаем, как велосипеды, хотя это название принадлежит дивизиям многоцелевых лодок, стреляем ракетами и  так редко гибнем в последнее время? А журналы? Вы, блядь, видели, как эти подводники их ведут? Представляете, сколько у них там нарушений?  Стрельнуть-то и дурак может, а вот документацию в порядке содержать или там, допустим, отчёты все вовремя сдавать – это вот высшее военное мастерство.   

 

    

      Или физподготовка. Ну что может быть важнее для подводника, чем умение бегать кросс – а ежели на врага, в штыковую придётся, сможет ли? Надо же проверять, правильно?  И вот у них, значит, в Москве там май, тополя пушат, и солнце плавит асфальт. А поедем-ка мы, думают себе офицеры из Главного штаба, проверим, как эти шпроты кросс бегают. Правда, по приезде в Мурманск оказывается, что в Мурманске зима ещё и снега по яйца, но что теперь – обратно ехать, не солона, так сказать, ебавши? В армии тоже люди же служат, и все они, естественно, могут ошибаться,  все, кроме офицеров Главного штаба.  И вот лучший экипаж дивизии, флотилии и, может быть, вообще всего мира, поставив на вахту самых пухленьких и малоподвижных астматиков, во главе с командиром, в кремовых рубашках (в нагрудных карманах – удостоверения личности, проверяют на старте и на финише)  и с номерами на груди,  сначала мёрзнет, пока они УАЗик свой до дивизии дотолкают по сугробам, а потом потеет, прыгая по сугробам, как газели по саванне – весёлая картина, доложу я вам, жаль, что вы не видели. В этом деле же главное что? Как и в любом другом, в этом деле главное -  отдаться процессу полностью, и тогда всем вокруг становится непонятно, отчего им так весело, блядь, - серьёзное же мероприятие. Всем приезжим, в смысле, местные-то завидуют – в таком спектакле поучаствовать не удалось!    Потом проверяющие, с трудом сдерживая слюну, ожидают вполне ожидаемого флотского гостеприимства – ну  там сауна, поросёнок на вертеле и секретчицы в подтанцовке. Но не тут-то было – в восемнадцатой дивизии сауны адмиральской и нет, оказывается (ну а на кой она нужна, когда вон пять саун под боком стоит…ну две-три, как минимум), и поросят никто на вертел не насаживает, и секретчицы все замужем за офицерами штаба, в основном. Не, ну в столовой накрывают им там почти белые скатерти, чай и печенье «Шахматное» - от пуза жри, хоть лопни.  А потом уже, по результатам проверки, могут и в ресторан сводить, если результаты приемлемые – зверские условия для проверяющих, согласитесь? Мало того что уши мёрзнут в фуражках, так и печень сухая, как лист. Ну вот кто после таких зверств будет любить стратегических подводников? Я бы точно не стал!       И вот приехала к нам как-то специальная московская комиссия по секретности и ОУС (особым условиям службы); время для страны тогда было тяжёлое (хуйню сейчас сказал, да?), и ходили слухи, что комиссия эта ездит по частям и соединениям, чтоб на законодательном уровне надбавку эту за ОУС к нашим огромным денежным окладам уменьшить, не такие уж они и особые, по мнению некоторых товарищей, эти условия у нас – не с парашютами же мы прыгаем, а значит – что тут особенного?  Любая проверка – это стресс отчасти, а тем более под флагом лишения тебя части благосостояния, а тем более у подводников с их ранимыми и нежными душами - им же стресс вообще противопоказан по медицинским показаниям и с точки зрения всеобщего гуманизма на планете.

  - Так, - сказал командир придя из штаба, - в штабе по результатам проверки всё плохо, сейчас приедут к нам. Книгу выдачи оружия посмотри, верхнего профилактически выеби заранее, вахтенные пусть пломбы по отсекам пробегут посмотрят, ну и….да не знаю, короче, проверь всё, что успеешь. И это, побриться бы тебе не мешало, дружок!
- Вот ещё, - говорю, - жиголо я, что ли, каждый день кожу свою насиловать?
- Как Толкунова приезжала, так аж синий был!
- Ну так то ж Толкунова, а то – два майора из Москвы, тоже мне – невидаль!
- Два майора и полковник! Ладно, я у себя, позовёшь, как появятся. - Центральный, верхнему! УАЗик дивизийный к пирсу причалил!
- Тащ командир, приехали, встречать пойдёте?
- Кто – я? Ты дурак, что ли? Я – командир атомного ракетоносца -  пойду клерков штабных встречать? Вот уж хуй!
- Так, - говорю дежурному трюмному, - чувствую, что командиру они не нравятся, а значит что? Правильно! Значит нам они тоже не нравятся!  Как наверх поднимусь, переборки закрой в центральный и клапана вентиляции тоже – пусть наддуется отсек, чтоб встреча порадушнее вышла!

    Ну там пилотку надел правильно, поубавив военно-морского шика, куртку застегнул до подбородка, повязку «Рцы» напялил чуть не до подмышки – картинка, в общем, а не солдат! Правда, портупея уже от старости разложилась вся и держится между собой только благодаря проволоке, но это ничего – так более боевее выглядит даже. 

   Торжественно поднимаюсь наверх и выхожу к трапу. На пирсе стоят московские офицеры,  их сразу видно -  непуганые какие-то и лощёные, но не то что нормальным лоском от солёного ветра, пыли и языков пламени, а как будто мастикой натёртые просто. Тьфу, срамота!

    Верхний вахтенный их под прицелом держит.
- Вы зачем, - говорю, пока спускаюсь по трапу, - товарищ верхний вахтенный, на офицеров автомат наставили?
- А они на корабль пытались прорваться, товарищ дежурный!
- А отчего не стрелял тогда, как положено по инструкции? – подбавляю я в голос гнева.

      Верхний растерянно хлопает ресницами и молчит. Главное, чтоб сейчас стрелять не начал.
- Товарищ полковник! Дежурный по кораблю капитан-лейтенант Овечкин! Кому и как о вас доложить?

   Все трое мне честь отдают, не, ну точно не местные. 
- Товарищ дежурный, мы с проверкой к вам из штаба вооружённых сил, вам должны были довести.     Ну чудак-человек, честное слово, ну нет в уставе других слов для приветствия незнкомых полковников, ну должен же знать, ну. - Разрешите ваши документы!    Показывают, достаю список из кармана и сверяю – всё сходится.
- Всё нормально? Может проходить? – интересуется полковник.
- Никак нет, товарищ полковник! Не могу пустить вас без дозиметров – запрещено! Вам должны были на СРБ выдать!
- А, это вот эти вот штучки? – и один из майоров достаёт из саквояжа (боже, какие милашки, с саквояжиками, прям как в кино) три дозиметра.
- Именно они! Будьте добры, на одежде разместите их у себя!

  Ну прицепили кое-как. Побежали наверх, вернее, я побежал, а они сзади тяжело дышат. Не, они в нормальной физической форме, ничего такого, но беготня по морским трапам – это особое искусство и постигается только многократными тренировками, а это они ещё вертикального трапа не видели.

- Вот, - показываю рукой вниз, - будьте добры!
- Может, мы после вас?
- Нет, - вру, - мне положено последним.

     А потому что смотреть, как штабные офицеры в зелёной форме спускаются в рубочный люк – это удовольствие особого сорта. Между горящим огнём, текущей водой и ползущими по трапу крокодильчиками лично я выбрал бы крокодильчиков.

       Спустились они втроём, толкутся прямо под трапом, грубо нарушая корабельный устав, за что я одному из них на плечо наступил. В центральный можно спуститься через перископную площадку через почти обычную железную дверь, но нет, я обязательно должен повести их в обход, через девятнадцатый отсек – через трап и две переборки.

- Товарищи офицеры, прошу! – и показываю на первую переборочную дверь, всем своим видом демонстрируя, что и сюда мне нельзя впереди них ползти. Свистит давление, опять же из девятнадцатого.  Подергали они за кремальеру туда-сюда, быстро разобрались в устройстве шестерёнчатого затвора и ну переборку толкать, а она не толкается, дрянь такая! Они сильнее – ноль реакции. Со всей силы – приоткрылась и оттуда давление радостное прыг им навстречу - фуражки долой, волосы врастопырку, приятный страх в глазах, и переборка потом кааак жахнется – они же её со всей силы давят, а давление пять секунд и сравнялось.

 

 

- Товарищ майор, прошу прощения, но нужно нежнее с переборочным люком – нельзя так, нам же в море потом ещё ходить.

    Майоры краснеют оба и с фуражками подмышками вслед за полковником лезут в девятнадцатый, потом враскоряку сползают по трапу и – вуаля! Ещё одна, мать её, переборка.
- Товарищ дежурный, давайте всё-таки вы, может быть?
- Есть! – бодро отвечаю я и двумя пальчиками (давление-то уже выровнялось) нежно и плавно открываю люк в центральный пост. - Прошу!

    В центральном командир, старпом, секретчик Саня и мичман, ответственный за спецсвязь.  Полковник попросил ему документацию прямо сюда принести, чтоб не ходить никуда, за что старпом погрозил мне кулаком, а майоры ушли с секретчиком и связистом проверять секретность и спецсвязь.

 

   Как обычно всё у нас оказалось из рук вон плохо – там не так прошнуровано, там росписи помощника не хватает, там пластилин не того цвета, там ещё хуйпоймичего.   Старпом, в основном, вяло оправдывался, а командир молча поскрипывал зубами.  Так, подумал я, что-то мне не совсем хочется быть свидетелем всему вот этому вот и приказал тихонько вызвать мне подсменного верхнего вахтенного.

 

- И вот тут! – никак не унимался полковник, глядя в свои записи. - Вот тут за вами Марьятта следила, а где написано в вахтенном журнале, что вы акустический портрет искажали? Почему вы вообще позволили ей за собой следить?

- Так! – не выдержал командир. - Позвольте, я расставлю некоторые точки над "ё".  Если после выхода секретной лодки  по секретному плану в секретный полигон нас там ожидает Марьятта, то это вы, товарищ полковник и ваши коллеги, позволяете ей за нами следить, очевидно, не совсем хорошо выполняя свою работу по охране секретов! А я, если во время манёвра уклонения и сдачи задачи не записал в вахтенный журнал, что запустил компрессор и два насоса, то пидорас, конечно, но, прошу заметить, - высококвалифицированный, хорошо обученный и на отлично выполняющий свою задачу пидорас! И, товарищ полковник, не знаю, как у вас в штабе в городе –герое Москва, но у нас, возле сохи, так сказать, не принято делать замечание начальнику при его подчинённых!

  Все дружно покраснели, за исключением командира; командир сел обратно в кресло и с деланным равнодушием уставился в потолок.  

- Прошу разрешения, тащ! Вызывали? – в центральный заскочил подсменный верхний матрос. Если матрос и удивился такому обилию незнакомых людей в центральном посту, то, буквально, на секунду – был он уже дембелем, и зелёные полковники совсем не возбуждали в нём страха.

- Тащ командир, - встал я по стойко почти смирно, - время выдавать оружие и менять верхнего вахтенного, не могли бы вы попросить посторонних убыть из центрального поста?

  Верхний вахтенный, который сменился полтора часа назад и должен был заступать только через шесть с половиной часов, сделал то, что всегда делают матросы в таких ситуациях – впал в ступор. Что, кстати, абсолютно правильное решение – не имея достаточных исходных данных для решения проблемы, всегда лучше сначала впасть в ступор, обнулить мозг, а потом уже разбираться. Да шучу я – вы же не матросы, откуда у вас возьмутся такие ситуации?

- Я в салоне, - сказал командир и вышел.
- Товарищи офицеры, - вступил старпом, - прошу в салон командира!
- А чо мне заступать-то? Я ж тока сменился? – забубнел матрос, почувствовав себя как рыба в воде без посторонних.
- Не паникуй, полосатый, иди спи, так, для кардебалета  тебя вызвал.
- Так они же буду выходить, увидят, что старый стоит вахтенный!
- Уатсон, вы правда думаете, что московские штабные офицеры вас в лицо различают? Я вас умоляю, спите спокойно, дорогой товарищ!

    Сидим с трюмным мичманом в тишине центрального. Неловко, конечно, в тишине, но и обсуждать тут нечего – надо же подождать, пока напряжённость спадёт. Звонит бортовой телефон, который дивизийный.
- Восемьсот шестой  Овечкин! – докладываю в холодный чёрный пластик.
- А восемьсот седьмой где? А восемьсот пятый? Да блядь, комиссия же на борту высокого полёта, можно же нормально представляться?
- Тащ контр-адмирал, так они в салоне у командира.

       Это наш командир дивизии, пожалуй, самый суровый из всех командиров дивизий, которых я знал.
- Ну? И что там происходит?
- Ну…так…всякое…то не так, это не этак.
- Чо мямлишь-то, давай, нормально рассказывай!
- Да, тащ контр-адмирал, какие-то они вообще…не знаю!
- Ну давай, давай, поплачь в мой могучее плечо?
- Я не могу в дивизию прибежать, я же дежурным стою по кораблю!
- А ты в трубку плачь! А я из неё твои слёзы на плечо себе лить буду!
- Не, ну как – я в центральном, три мичмана, матрос, а они командира тут пытаются в журналы носом тыкать. Ну ё?
- Согласен. Какие-то непуганые! Надо, блядь, постоять за честь! Как я зол! Вот ты видел меня злым когда-нибудь?

   Да тыщщу раз только за прошлую неделю! У нас он так, бывало, ругался, что даже офицеры краснели – сильно болел за своё дело, только поэтому. «Кто сказал, что я грязно ругаюсь матом? Мой мат – чист, как простыня Шахеризады, светел, как рассвет, прозрачен, как слеза младенца и остр, как меч самурая! И вообще – это не мат, а грубый военно – морской юмор!»

 

- Никак нет, тащ контр-адмирал, ни единого разочка!   
- Ну вот сейчас я зол, как никогда! Ладно, отбой!      

Провожать офицеров штаба пошёл старпом, а я рассказал командиру, что звонил комдив и обещал разобраться.
- Да? Жаль, что не удастся этого увидеть! Уж больно сочен, гад, когда в гневе – глаз не оторвать!
- Сан Сеич! – докладывает сверху старпом. - УАЗика нет, они пешком в дивизию двинулись, но вижу, что, вроде как комдив за СРБ их стоит ждёт. Вернее, как стоит? Нервно ходит кругами.
- Да ладно? Штурман – бинокль! – и командир рысью метнулся наверх.- Эдуард! - кричит уже из-под люка. - Бинокль мне наверх! Живо!

 

 

       СРБ не очень далеко от нас, и с нашей-то высоты и так всё видно, но в бинокль-то понято лучше. Эх, как жаль, что не слышно!  Но судя по тому, как чайки в ужасе разбегаются по заливу, забыв про крылья, там концерт ещё тот. Было видно только на фоне белой рубашки и белой фуражки, что лицо у комдива краснее кирпича и разговаривает он строго короткими словами, складывая их в короткие предложения. Иногда он тыкал в офицеров штаба пальцем, но не так что прямо тыкал, а так, когда палец за миллиметр до одежды останавливается.
- Красавец! – удовлетворённо хмыкал командир. - Смотрите, сейчас фуражкой махать начнёт!

   И тот правда снял фуражку, махал ею в сторону губы Большая Лопатка, тряс ею над головой и в итоге  грохнул ею о землю.
- Вот сейчас в Китае-то тряхануло, да тащ командир?
- Да как бы цунами Японию не смыл.         Избиение младенцев продолжалось не очень долго по флотским меркам:  минут пятнадцать, может, или двадцать; к его концу даже дежурные из ЗКП флота повылазили и тихонько сидели за маскировочной сеткой, учась, я не сомневаюсь в этом, командному языку и  убедительности выражений. А потом штабные побрели в сторону дивизии, а комдив побежал к нам. Я заранее ждал его на трапе, выпятив грудь и сложив руки по швам.

- Смииииирна! – рявкнул я, когда комдив побежал по трапу со всей возможной придурью в голосе.
- Чо орёшь, как сумасшедший?
- Рад Вас видеть, тащ контр-адмирал!
- С каких это пор?
- А вот с этих вот самых, но вообще всегда!
- Так. Тоже смотрел, что ли?
- Так точно!
- А кто разрешал?
- А я забыл спросить, так всё быстро произошло – мы прям растерялись все!
- Же не манс  па сис жур, добавь ещё, чтоб мне вас жалко стало!

      Когда комдив спустился в центральный, командир со старпомом ему аплодировали, в прямом смысле этого слова, стоя, а он опять покраснел:

- Отставить  подъёбывать старшего начальника!  
- Мы от чистого сердца, вы что! Я такого даже в цирке не видел! А что вы так завелись-то?
- А сами виноваты! Я сначала хотел их так просто взъебнуть за то, что они дозиметры не сдали, а эта охуевшая рожа полковничья у меня, у контр-адмирала, спрашивает, а, мол, почему УАЗик за нами не прислали? Нет, ну блядь, я – командир дивизии -  пешком пришёл, а за ними машину слать нужно было? Я, конечно, сначала вежливо поинтересовался, а не позволят ли они мне их на собственных руках в дивизию отнести, чтоб пылью нашей недостойной не осквернять их ботинок, так это мурло мне говорит, что он и это в рапорте отразит! Сука, не, ну вот те крест, не собирался я так котлы разводить, Саша, но блядь, доколе, я вас спрашиваю? Так же от стресса и полысеть можно!  А ты хули за перископом спрятался, думаешь я тебя не вижу?
- Так точно! – выхожу я из-за выдвижных. - Думал, что не видите!
-Почему не брит?

Молча надеваю пилотку.
- Пилотку нахуя надел?
- Ну что, сразу ко второму пункту перейти, тащ контр-адмирал! По первому – виноват!
- Саша, ты их мало пиздишь, я тебе говорю!
- Да я их вообще ни разу, тащ контр-адмирал! Предлагаю для снятия стрессу пройти в салон!
- Ну дык, а чего ты думаешь, я к тебе прискакал? В губы целоваться? Конечно же, стресс снимать!  Пошли, а то так орал, что аж в горле пересохло!

    Не знаю даже, чем закончилась та проверка и дошли ли до нас её результаты. В скором времени мы в очередной раз стали собираться на стрельбу полным боекомплектом, и не до этого было. Стрессы и нервотрёпки от проверок ушли на второй план, выпустив на первый бульканье воды в цистернах, плеск волн, дельфинов и развевающийся потрёпанный белый флаг с синим крестом - то есть именно те вещи, которые и придавали смысл существованию в то время.

 

      А любой  стресс, и я  это точно знаю, пройдёт, как проходит и всё остальное, оставив только смутные воспоминание о себе на коре головного мозга, заменив себя на что-то приятное.  Главное – правильно его снять.

     
   
     

   

 

 

Facebook Google Bookmarks Twitter LinkedIn ВКонтакте LiveJournal Мой мир Я.ру Одноклассники Liveinternet

Дорогой читатель! Будем рады твоей помощи для развития проекта и поддержания авторских штанов.