NB! В текстах данного ресурса местами может встречаться русский язык +21.5
Legal Alien
Литературный проект
+21.5NB В текстах данного ресурса местами
может встречаться русский язык!

Около года тому назад, считая от времени описываемых событий, я был совсем ещё молодым офицером, и, как в такой ситуации водится, на каждом шагу мне приходилось отстаивать свой авторитет. Данная проблема неминуемо встает перед каждым офицером-выпускником, попадающим служить в подразделения, где есть личный состав. Тут теория безжалостно сталкивается с практикой. На место абстрактного личного состава, о возможности встречи с которым нас заботливо предупреждали училищные преподаватели, приходят реальные матросы: жалкие, зашуганные караси, нахальные, прибуревшие годки и важные, до предела исполненные чувством собственного достоинства дембеля.

Прибыв после первого лейтенантского отпуска в экипаж, как положено, при параде и с кортиком, представившись по всей форме командиру, молодой офицер тут же с радостью узнает, что какие-то неизвестные родители уже успели доверить ему самое дорогое, что у них есть, – своих сыновей. С этой минуты приходится становиться для них всем: мамой, папой, дедушкой, бабушкой, любимой учительницей, а если надо, то и участковым инспектором. Хорошо, если фамилии вверенных тебе бойцов окажутся вполне уставными: Иванов, Петров, Сидоров или что-нибудь в этом роде. Ничего страшного, если среди подчиненных окажется, скажем, Аралекян, Нахалович, Кумпельбакский или даже Цукерман на худой конец. Несколько хуже, если это будет, скажем, Исраилмагилов, к тому же Насралло Хабибуллаевич, но, в конце концов, и это можно пережить. Я ничего не имею против наших бывших соотечественников из солнечных среднеазиатских республик, но считаю, что на подводный флот брать их не следовало. Единственное, что с горем пополам успевали они освоить за три года службы, – русский язык. На изучение специальности, заведования и всего остального сложнейшего хозяйства подводной лодки времени у них, как правило, не оставалось. Справедливости ради должен заметить, что это не касается представителей Казахстана. Большинство матросов, призванных оттуда, отлично владели русским языком, быстро осваивали технику, и никаких проблем с ними не возникало.

В такой вот ситуации, когда все пятнадцать союзных республик исправно поставляли на флот своих представителей, личный состав приходилось принимать в полном объёме и, как говорится, любить и жаловать. Любить и жаловать молодого лейтенанта, новоявленного их начальника, никто особо не спешил. Таким образом, становление молодого офицера происходило подчас в условиях, близких к экстремальным. Надо ли говорить, что вся его дальнейшая военно-морская судьба, карьера и комфортность службы напрямую зависели от того, как вольётся лейтенант в воинский коллектив, завоюет или нет авторитет и уважение сослуживцев.

Замечу, что влиться в офицерский коллектив обычно большого труда не составляет, особенно если ты не полный идиот, не лентяй и не жлоб. Если по прибытии в экипаж ты хорошо проставился (т.е. накрыл стол), своевременно сдал все зачёты на самостоятельное управление заведованием и наравне со всеми офицерами начал тащить лямку: вахты, дежурства, наряды, – то всё, ты уже свой.

С матросами, понятно, сложнее. Это абсолютно другие люди, у них совершенно иной менталитет, свои взгляды на службу и на своё место в ней. В отличие от офицеров они оказались здесь не по доброй воле. За свою нелёгкую жизнь на подводной лодке они не имеют ни денег, ни льгот, ни других реальных благ. Они просто отдают Родине какой-то абстрактный, лично им неизвестный долг. И, естественно, в большинстве случаев делают это нехотя, спустя рукава, единственно ради того, чтобы от них отвязались.

В описываемые времена поздней горбачёвской вольницы и махрового, на государственном уровне провозглашённого пацифизма ситуация обострилась невероятно. Для поддержания на необходимой высоте дисциплины и, следовательно, боеготовности флота у офицеров практически не оставалось средств воздействия на подчинённый личный состав. Этого вопроса я уже вскользь касался в одной из начальных глав. Представления о высоком долге, о необходимости защиты Родины, о почётности этой обязанности были полностью дискредитированы. Бесполезно было апеллировать к таким понятиям, как сознательность, ответственность, патриотизм. Неожиданно всё перевернулось с ног на голову. Недавние враги стали лучшими друзьями. Ценности, до сей поры казавшиеся незыблемыми и вечными, вдруг перестали котироваться совсем. Всё вокруг стало зыбко, лживо и насквозь пропитано цинизмом. Буквально за пару лет молодёжи вдолбили в голову мысль, что на нас никто не собирается нападать, что армия и флот не нужны и, следовательно, что занимаемся мы тут всякой хернёй. В таких условиях для поддержания в экипаже дисциплины на должном уровне от офицера требовалось только одно: иметь у матросов непререкаемый авторитет. Как завоевать его, каждый решал сам. Кто-то с головой кидался в грех панибратства. Кто-то, ломая копья, пёр вперед, ни на миллиметр не отступая от устава. Пришлось и мне выбирать свой путь.

Первый вариант я отмёл сразу же, решительно и бесповоротно. Пример Макса, нашего начальника РТС[1], не вдохновил меня совсем. Будучи по характеру человеком добрым и мягким, Макс не сумел жёстко и решительно дистанцироваться от личного состава. Более того, он не смог придумать ничего лучшего, кроме как, знакомясь с подчинёнными, поздороваться с каждым матросом за руку и представиться просто и без прикрас – «Максим». Этим он подписал себе приговор. Не смертный, разумеется, но достаточно суровый. Моментально раскусив молодого офицера, бойцы принялись грамотно манипулировать им в угоду себе. Иначе как «Макс» никто из матросов его уже не называл, понятно, что и обращались демонстративно на «ты». Надо ли говорить, что потребовать и приказать Макс ничего уже не мог, а мог только смиренно просить. При этом он совершенно не был уверен, что его просьба когда-нибудь окажется выполнена.

Я выбрал второй путь, хоть и был он тернистым и трудным. Случилось так, что буквально с первых часов пребывания на подводной лодке мне пришлось ощутить на себе явно недружелюбное отношение со стороны матросов. Неприкрытая враждебность личного состава, как потом обнаружилось, была вызвана несколькими причинами. Одна из них (и основная) состояла в том, что мой предшественник, лейтенант Лупов, по недоразумению попав на подводную лодку, особенно не утруждал себя. Бойцы хоть и не называли его по имени и демонстративно не тыкали, как Максу, но в остальном положение их было весьма схожим. Прослужив командиром торпедной группы чуть больше года, Лупов, имея связи в управлении кадров флота, благополучно перевёлся на береговую должность и постарался, как страшный сон, забыть всё, что было связано с подводной лодкой. И всё было бы хорошо, если б не одно «но». За время его руководства обитатели седьмого отсека успели основательно привыкнуть к нетребовательности своего начальника, к его вечно расслабленному состоянию, наплевательскому отношению ко всему и вся, и такое положение дел их вполне устраивало.

Именно поэтому в представлении годков и дембелей, являющих собой вторую, хоть и не официальную, но вполне реальную власть в экипаже, молодой лейтенант, прослуживший на подводной лодке «без году неделя», не должен был делать резких движений, качать права и всё такое. По их мнению, такому пока ещё полуофицеру, следует молчаливо принять неписаные правила жизни замкнутого коллектива, заведённый иерархами седьмого отсека порядок, сложившийся задолго до его появления на корабле. Одним словом, мне отводилась незавидная роль статиста, согласно которой я должен был со стороны наблюдать, как шайка отмороженных годков на каждом шагу нарушает корабельный распорядок и технические регламенты, как шпыняет и терроризирует беспомощных карасей, и молить Бога, чтобы мне самому при случае не досталось.

В этой обстановке неприкрытой враждебности, когда круглосуточно и непрерывно каждый твой шаг находится под прицелом десятков внимательных глаз, когда любой промах тут же будет тщательно проанализирован с извлечением соответствующих выводов, приходится постоянно быть начеку. Но этого мало. Так как моей целью являлось не просто соблюсти паритет по принципу «моя хата с краю», а взять под контроль это отбившееся от рук стадо, необходимо было настроиться на жёсткую и непримиримую борьбу.

Не будучи профессиональным психологом, я подсознательно почувствовал, как правильно себя вести. Я понимал, что в сложившейся ситуации любая оплошность или незнание чего-либо по специальности или устройству корабля рано или поздно будут мне глумливо предъявлены, а любое нарушение, допущенное лично мной сознательно или нет, однозначно будет воспринято бойцами как сигнал: можете нарушать сами. Чтобы не дать недругам ни единого повода для торжества, пришлось загодя лишить их любого шанса ткнуть меня при случае носом. Для этого необходимо было во всём стать лучше их, ибо лишь тот имеет право требовать по полной программе, кто сам соответствует тому, что собирается требовать.

Как следует из практики, обширные знания, приобретённые лейтенантом за пять лет обучения в военно-морском училище, на флоте могут пригодиться только в двух случаях: первый – когда возникает необходимость провести политзанятие, второй – когда, изогнув интегралом кусок проволоки, приходится выковыривать из шхер куски ветоши и прочей дряни. Настоящие знания, которые действительно необходимы и с которыми офицеру приходится нести нелёгкую морскую службу, приобретаются непосредственно на корабле. Откровенно скажу, что приобрести их мне оказалось не так-то сложно: командир позаботился и в меру сил помог. Он запретил мне сход на берег до тех пор, пока не сдам ему лично все зачёты по устройству подводной лодки. А так как мы находились в заводе, то одного месяца, который я безвылазно провёл в прочном корпусе, вполне хватило для того, чтобы собственными руками прощупать её всю буквально до винтика и на пузе пролезть туда, куда, возможно, с самой постройки не ступала нога человека.

В течение всего этого времени я достал механика просьбами рассказать и показать, что и как устроено. Я выучил наизусть все инструкции, все правила, все статьи корабельного устава и все технические руководства, которые должны были знать я и мои подчинённые. В итоге мне удалось основательно освоить все матросские специальности, существующие на корабле. Я собственноручно мог запустить дизеля и заменить любого моториста, самостоятельно откачать воду из отсеков и выполнить любые действия трюмного машиниста, произвести необходимые электрические переключения и замеры, а при необходимости в одиночку погрузиться и всплыть и вообще – действовать за весь экипаж.

Таким образом, я стал лучшим мотористом, лучшим трюмным, лучшим электриком и, естественно, лучшим торпедистом. Понятно, что, совершив этот «подвиг», я и чувствовать себя стал гораздо увереннее. Откровенно сказать, ничего сверхъестественного в подобных успехах нет, любой нормальный корабельный офицер в течение года все эти науки без труда осваивает. У меня же просто сроки были жёстче, пришлось попотеть и в них укладываться. Но самое главное – обвинения в некомпетентности мне теперь не грозили. К тому времени я имел уже определённый, заработанный кровью и потом, авторитет. Монотонная ежедневная работа по отвоёвыванию жизненного пространства принесла свои плоды. Кто-то из годков стал меня побаиваться, кто-то был мне обязан, кто-то попросту предпочитал не связываться, решив, очевидно, отложить выяснение отношений на потом. Таким образом, морально подготовив себя к окончательному захвату власти, я ждал лишь повода, чтобы схлестнуться в жаркой схватке с этой забуревшей шайкой и наконец-то показать всем, кто в доме хозяин. Ждать пришлось недолго, случай представился месяца через полтора, когда подводная лодка уже вышла из ремонта.

За очередное прегрешение – бойцы в самоволке нажрались и попались в городе патрулю, а перед этим ещё и двое карасей, получив от годков по морде, подались в бега – комбриг объявил нам оргпериод и сослал, как это практикуется, в море на якорь. Логика здесь простая: не можете на берегу удержать в узде своё стадо, воспитывайте его вдали от берега, когда ничего не мешает и не отвлекает. Боритесь там хоть круглосуточно с пьянством, дедовщиной и прочими безобразиями. В свободное же время крепите воинскую дисциплину, изучайте инструкции, скоблите и драйте подводную лодку и таким образом повышайте ее боеготовность.

Делать нечего, приказ есть приказ, загрузились со всем скарбом на лодку, проверили, что никого не забыли, смотали швартовы и потихоньку отчалили. Кое-как растолкав льдины, отошли задним ходом от пирса и привязались к бочке метрах в трёхстах от берега.

С самого начала дело пошло не совсем гладко. Когда швартовались к бочке, боцман, чтобы принять конец, ловко на неё запрыгнул, но поскользнулся на обледенелом железе и, выписывая конвульсивные пируэты, пытаясь задержаться, упал в ледяную воду. Сразу тонуть он не стал, так как был в полной зимней экипировке: в непромокаемых дутых штанах, кожаной куртке-канадке, шапке-ушанке и в прорезиненных валенках. Быстро промокнуть, критически отяжелеть и пойти ко дну в таком одеянии не так-то просто. Боцмана подстерегала другая опасность: в узкой щели между бочкой и массивным корпусом подводной лодки, по инерции продолжавшей двигаться, его неминуемо должно было раздавить. Видя такое дело, боцман изо всех сил заколотил по ледяному крошеву руками и ногами, безуспешно пытаясь выскользнуть из суживающейся щели. Неизвестно, чем бы это дело закончилось, но тут живо отреагировал мостик. Словно летающая тарелка, завертелось и рванулось вниз красно-белое кольцо спасательного круга. Метнувший его, видимо, успел хорошо прицелиться. Круг попал боцману прямо в голову! Что-то звучно треснуло, и не сразу было понятно, что это – голова или круг. Отскочив от боцмана, спасательный круг плюхнулся в воду и тут же... утонул. Обращаю внимание моего уважаемого читателя, что утонул не боцман, чего как бы и следовало ожидать, а именно спасательный круг! Боцман, как ни странно, остался на плаву, но перестал двигаться.

Все оцепенели. В эти секунды не потеряли самообладания лишь я – командир швартовой партии, находящийся на палубе, и, понятное дело, сам командир. Чтобы не раздавить бездыханное тело боцмана в лепёшку, командир громко крикнул вниз: «Полный назад!» и ещё что-то добавил – не очень печатное – для быстроты исполнения, разумеется. Я же схватил багор, вонзил крюк в боцмана и, подцепив за канадку, быстро протянул вдоль борта, выводя из опасной зоны. Тут подбежали ещё люди, стали мне помогать и через несколько секунд мокрого боцмана вытянули на палубу. Когда с чемоданчиком в руке появился доктор Сёма, боцман уже пришёл в себя, требовал для «сугреву» стакан спирта и почём зря крыл кого-то последними словами. И кого бы вы подумали? Правильно, меня! Я провинился тем, что порвал багром его парадно-выгребную канадку. Похоже, что расстроен он был сейчас только этим.

Тут некоторые из моих любознательных читателей могут задаться вопросом: «А почему, собственно, утонул спасательный круг, а не боцман?» Поначалу и меня заинтересовал этот вопрос. Он совершенно прояснился, лишь когда я взял в руки второй, он же и последний, оставшийся у нас на борту спасательный круг. Из чего он был сделан, я так и не докопался, так как под многолетними наслоениями краски материал данного изделия не просматривался совершенно, но по весу можно было предположить, что из чистейшего чугуния.

Между тем жизнь на подводной лодке идёт своим чередом. Банда непуганых годков ещё не подозревает, какой малоприятный сюрприз приготовила им судьба в виде неказистого, но не по годам наглого и деятельного лейтенанта. В моём присутствии они ведут себя вполне прилично. По тревоге без напоминания делают всё, что положено. Нареканий почти нет. Правда, караси летают по среднему проходу туда-сюда: «Сделай то, принеси это!», но никто их не бьёт и не заставляет делать что-нибудь из рук вон выходящее. Таким образом, внешне всё выглядит вполне благопристойно: все при делах, всё тихо и культурно. Ко мне обращаются подчёркнуто вежливо, несколько даже церемонно, но за этим сквозит плохо скрываемая ирония – «мы-то, мол, знаем, кто в доме хозяин!». «Ну, знайте, знайте!» – посмеиваюсь я и веду себя, как будто ничего не замечаю.

Вот двое авторитетных годков завели непринуждённый разговор. Один красочно живописует другому, как на гражданке мочил кадетов (это они офицеров так называют). Другой тут же подхватывает тему и вспоминает, как в прошлом году «полчаса мочился в центральном посту с помощником». К разговору присоединяется ещё несколько человек, и тема у всех одна: как задолбали офицеры. Я прекрасно понимаю, кому адресован этот посыл. Говорят хоть и между собой, но так, чтобы я мог хорошо слышать.

Вот раздаётся деланно хриплый, под Высоцкого, голос Самокатова, признанного «пахана» седьмого отсека. Надо сказать, что кличка его – Федя Камаз – вполне соответствовала образу. Чем-то неуловимым: грубыми чертами лица, габаритами, сверкающей фиксой во рту, манерой шумно передвигаться, кряжистостью и коренастостью, а также своей неподражаемой стоеросовой прямолинейностью Самокатов сильно напоминал сей достойный автомобиль.

Федя начал просто и без прикрас:

– А я вот на гражданке в три секунды один трех кадетов вырубил!

– Да ты чё! Это ты как? – Все с уважением смотрят на Самокатова, одобрительно кивают, приготовившись внимательно слушать. Бросив косой взгляд в мою сторону, Камаз прикинул, насколько хорошо мне будет слышен его рассказ. Прибавив на всякий случай на полтона громкости, он заговорил подчёркнуто развязно, растягивая и коверкая слова. По его мнению, именно так должны были говорить авторитетные уголовники. Самокатов так сипел и хрипел, так надрывался, что со стороны могло показаться, что он из последних сил тужится в туалете.

– Ну чё? Иду я, значит, со своей тёлкой по пришпекту. Навстречу трое. Суки! Смотрю, бля-ааа... – кадеты! Один, сучара, на мою чувиху пялится. Я ему: «Ты чё, сука, пялишься?» А он, сука, лыбится! Ну ты бля, прикинь?! Я им: «Шааа!!!» Они ноль внимания! Я – бац! Бац! Двое лежат. Третий на меня... Ну ты прикинь! Урод! Я ему бац в рыло! Тоже вырубился! – Федя бросает на меня красноречивый взгляд. Все вокруг глядят на него с подобострастным обожанием.

– Я если чё – второй раз не бью! С одного удара вырубаю! Меня лучше не трогать! Я этого не люблю! – входит в раж Самокатов. – Если ко мне хорошо, и я тоже! Если по-другому – сразу в рыло! Я такой! У меня удар – тонна! Да я, если что...

Видимо, для закрепления произведенного на слушателей эффекта Федя встаёт и, как заправский боксер, начинает ожесточённо боксировать с тенью. Нанося воображаемому противнику сокрушительные удары, он то и дело восклицает:

– Ха! Ша! На! Хрясь!

Возможно, этим он рассчитывал окончательно меня деморализовать и привести в душевный трепет. Но его усилия оказались напрасными. Не обращая ни малейшего внимание на Федины телодвижения, я встаю и, двигаясь по среднему проходу мимо, слегка его отстраняю.

– Самокатов! Ты что это тут размахался? Мельницу изображаешь? Ну-ка подвинься, пройти дай!

Озадаченный ли таким игнорированием, или просто перестаравшись, потеряв равновесие, Самокатов со всего маха попадает кулаком по ребристой боковине железной койки. Раздается характерный костяной звук, да такой звонкий, что мне самому становится больно.

– Её-ёё!! П-шшш... П-ссс... Ууу-ххх... – шумно начал надуваться и сдуваться Камаз. Судорожно схватившись за запястье отбитой кисти здоровой рукой, он в течение ещё нескольких минут издавал некие странные звуки, целиком состоящие из шипящих. Он то приседал, то вставал, то сгибался пополам, то выпрямлялся. По всему было видно, что ему действительно больно. В конце концов обессиленный Камаз сел на койку, ещё несколько раз шумно выдохнул и принялся осматривать свой содранный до мяса и уже основательно припухший кулак. Слава богу, кость оказалась цела, но тыльная сторона ладони была глубоко поранена. Видимо, не врал Самокатов, нахваливая свой коронный удар. Достав аптечку, я наложил ему на рану стерильный тампон и отправил во второй отсек к доктору.

Позволю себе выделить ещё несколько строк для характеристики столь замечательной человеческой особи, которой являлся Самокатов. Не знаю, удалось ли в своё время Феде хлебнуть тюремной баланды, но внешне он изо всех сил старался соответствовать избранному для себя образу. На плечах и на груди его синели, тесня друг друга, какие-то немыслимые татуировки. Наряду с адмиралтейским якорем, обвитым огрызком цепи, и подводной лодкой на фоне восходящего, похожего на чью-то небритую физиономию, солнца, что ещё как-то можно было объяснить, там находилось и нечто совершенно непонятное. Кособокая русалка с непомерно развитыми грудями, протягивающая руки к черепу с лавровым венком на макушке, оскаленная пасть тигра, голова сфинкса, усечённая пирамида, «всевидящее око» и ещё какие-то каббалистические знаки. Была там даже американская «Статуя свободы» почти в натуральную величину.

Всё это убранство придавало Самокатову необыкновенную самоуверенность и давало право считать себя едва ли не наместником Дона Корлеоне в нашем экипаже. Пытаясь соответствовать избранному статусу, он день и ночь ломал комедию, стараясь во всем походить то ли на американских гангстеров, то ли на родных наших урок. Для этого он хитро щурил глаза, презрительно кривил губы, говорил сиплым придушенным голосом и где надо и не надо вставлял старательно заученные лагерные обороты. Любимым его занятием было тиранить молодых и всех тех, кого не боялся, а также сочинять про себя легенды. В основном это были рассказы про то, как он кого-то «с одного удара вырубил». С чего бы и на какую тему ни начинался его рассказ, он неизменно заканчивался этим. Таков был Федя Камаз. С первого взгляда можно было подумать, что ублюдок это конченый, но, как потом выяснилось, человеком он оказался, в общем-то, неплохим.

Вечером после ужина всех офицеров корабля собрал в кают-компании командир. Настроение у меня было немного подавленное. И не потому, что боцман на меня смертельно обиделся, не из-за выкрутасов Самокатова и даже не из-за утонувшего спасательного круга, а главным образом потому, что до Нового года оставалась ровно неделя, и было совсем не много шансов встретить его в человеческих условиях, дома. Подобные опасения разделяли и все остальные офицеры корабля, поэтому их душевное состояние мало чем отличалось от моего. Невозмутимымоставался лишь командир. Особо спешить ему было некуда: на берегу холостяцкая общага, все личные вещи тут же, под боком – в каюте. На полке шеренга непрочитанных книг, под диваном непочатая канистра спирта. Что ещё интеллигентному человеку для счастья надо?

Месяц назад командир развёлся с женой и как благородный человек оставил ей и двум своим дочерям двухкомнатную квартиру. Причины развода досконально никому не были известны, но прошла информация, что некоторое время тому назад до жены наконец-то дошли слухи о его романтических похождениях. Был небольшой междусобойчик с выносом чемоданов. Недели две командир провёл на корабле, но потом вроде бы всё устаканилось. За это время было вымолено прощение, и чемоданы вновь переместились на свое законное место. Возможно, что и до сих пор существовала бы эта крепкая советская семья, если бы не одно обстоятельство. В отместку или просто так оно получилась, но жена устроила командиру неприятный сюрприз.

Придя как-то не вовремя домой (целую неделю ещё в море должен был находиться), он застал свою супругу в койке, и притом не одну, а в обществе неизвестного ему гражданина. Банальная, в общем-то, ситуация! Каждый день на необъятных просторах нашей Родины случаются сотни подобных происшествий. При этом все обманутые мужья поступают с небольшими вариациями до безобразия однообразно и примитивно. Кто-то буянит, бьёт по физиономии ни в чём не повинного гражданина, который виноват-то, по сути, только в том, что, как и любой нормальный мужик, просто не смог отказать женщине. Кто-то в дополнение к этому до полусмерти молотит ещё и жену. В итоге – море крови, слёз, соплей и прежде срока расшатанные нервы.

Очутившись в подобной незавидной для мужчины роли, наш командир поступил хладнокровно и на редкость благоразумно. Будучи человеком крутого нрава и недюжинной физической силы, он даже пальцем никого не тронул. Да что там «не тронул» – грубого слова никому не сказал! Возможно, к тому времени жена и семейная жизнь с ней настолько ему опостылели, что случившееся он воспринял как шанс, как подарок судьбы. А может быть, он просто трезво рассудил и всё взвесил, на что, конечно, в подобной ситуации способен далеко не каждый обманутый муж. Может быть, и жена ему была дорога, и душе было невыносимо больно, но он вовремя сообразил, что если начнёт всё крушить и даст волю кулакам, то дело может кончиться смертоубийством.

Ни слова не говоря, командир хлопнул дверью и ушёл в чёрную ночь. Придя на лодку, он закрылся в каюте и не выходил оттуда трое суток. Когда кончился спирт, он помылся, побрился, надухарился одеколоном и, не откладывая дела в долгий ящик, пошел подавать на развод. Дома командир больше не появился и жену ни разу не видел. За чемоданом и книгами послал замполита.

Такие вот малоприятные обстоятельства и явились причиной того, что командиру нашему некуда было спешить под Новый год, и то, где и с кем встречать этот самый домашний праздник, не представлялось уже особенно важным.

Дождавшись, когда прибывшие офицеры компактно разместятся в кают-компании, командир обратился к нам с небольшой речью. Привожу её сокращённый вариант, по возможности адаптированный для восприятия наиболее интеллигентной частью моих читателей.

Начал командир с несколько неожиданного вопроса:

– Вы, товарищи офицеры, каким местом думаете?

– Как вы докатились до такой жизни? – продолжил он после небольшой паузы.

Подождав ещё немного и не получив никакого ответа, он вновь обратился к притихшей аудитории:

– Если бы вы думали головой, товарищи офицеры, до вас бы уже давно дошло, почему мы здесь оказались и что сейчас надо делать. Ты вот, штурман, что об этом можешь

сказать? Почему твои люди водку жрут и в самоволки шляются? – Штурман делает глубокий вздох и неопределенно разводит руками.

– А ты, мех, что голову повесил? Где твои Костылёв и Колбасев? Что это они ни с того ни с сего вдруг в бега решили податься?

Вновь не дождавшись ответа, командир продолжает спокойно и рассудительно:

– Вот и я говорю, товарищи офицеры, что личный состав надо воспитывать. В узде его надо держать, пока он окончательно вам на шею не сел и ноги не свесил. Полгода в заводе, понятное дело, – расслабились, забурели. Теперь всё! Гайки будем закручивать. А то взяли моду: водку пьянствовать и дисциплину дебоширить! Пора брать коня за... эти... ну да, за рога. Вот и командование навстречу нам пошло, сами видите. Условия для работы создает, на якорь, подальше от берега, чтобы ничего не мешало...

Тут не помню кто, кажется, Макс задал командиру единственно волнующий его и вроде бы совершенно невинный вопрос:

– Товарищ командир, а когда нас к пирсу поставят? – и тут же об этом пожалел.

Командир недоумённо на него посмотрел, обвёл присутствующих холодным, тяжёлым взглядом и, словно не было никакого вопроса, резко и жёстко заговорил:

– Драть надо его, разлюбезный ваш личный состав, день и ночь, дральника своего не жалея! В ежовых рукавицах трепыхаться они у вас должны! От страха в руках ваших заботливых должны обделываться! Двадцать четыре часа под присмотром, ни секунды свободной! Вот чем вы должны заниматься, товарищи офицеры. А смотреть на меня бараньими глазами и доставать дебильными вопросами «сколько мы тут простоим» и «когда нас к пирсу поставят» не надо. Не поможет! То, что мы сейчас находимся здесь – целиком заслуга ваших оболтусов. Если вас не задолбало, что из-за каких-то уродов нас дрючат, как пионеров, то с меня довольно. Или вы зае@ёте их насмерть, или я зае@у вас! Третьего не дано! Советую принять это к сведению, товарищи офицеры. Поймите раз и навсегда: честный ребёнок любит не маму с папой, а конфеты и пирожные. Честный матрос хочет не служить, а балду пинать и в самоволки шляться. Поэтому к службе его надо принуждать. Командир на несколько секунд умолк, вновь оглядел присутствующих пристальным, но уже чуть ироничным взглядом, достал из нагрудного кармана записную книжку, полистал её, глянул на часы, сделал какую-то запись, криво ухмыльнулся, отложил книжку в сторону и уже спокойно, буднично и деловито продолжил:

– Так вот... сегодня у нас двадцать четвёртое декабря, время – ровно девятнадцать тридцать. Прямо сейчас и начнём... Командирам боевых частей ровно в двадцать ноль-ноль предоставить планы мероприятий по проведению организационного периода в своих подразделениях, пока на неделю, а там посмотрим. Старшему помощнику – планы общекорабельных работ и учений. Ни одной свободной минуты от подъёма до отбоя! Личный состав должен постоянно пребывать в состоянии эмоциональной вздрюченности...

– Товарищ командир! А на ночь учения надо расписывать? – горя желанием приступить к делу по полной программе и немедленно, поинтересовался старпом.

– Нет! Ночь пока оставим для отдыха, но днём так всех зае@ать, чтобы на всякую дурь сил не оставалось. И запомните, товарищи офицеры, на будущее: гуманизм и человечность в вопросах поддержания воинской дисциплины – вещи преступные уже по самому определению. Чтобы у матросов не возникало дурных мыслей: молодых там погонять, морды друг другу набить, ещё как-нибудь поразвлечься, – они должны быть постоянно заняты! Пусть лучше пайолы зубной щеткой до блеска начищают, устав от корки до корки наизусть учат, чем без толку будут шляться.

Тут командир обратился персонально ко мне:

– А ты, минёр, давай в седьмой перебирайся. Командир отсека, нечего тебе в кают-компании прохлаждаться. Занимай лучшую койку, бери эту свору за горло, и чтобы круглосуточно всё под контролем... Если возникнут проблемы, сразу ко мне!

На этом экстренное совещание у командира закончилось. Офицеры разбрелись по своим норам сочинять планы мероприятий, один страшнее другого. На мою долю, таким образом, выпала самая ответственная задача – разворошить осиное гнездо. Седьмой отсек, как я уже говорил, на подводных лодках нашего типа был жилой. В нём отсутствовали сколь-нибудь значительные и габаритные механизмы, поэтому на ночь собиралась большая часть личного состава корабля. Там-то и предстояло мне обосноваться и жить в самой гуще народа безвылазно.

 

[1]         Радиотехническая служба.

Дорогой читатель! Будем рады твоей помощи для развития проекта и поддержания авторских штанов.
© 2019 Legal Alien All Rights Reserved
Design by Socio Path Division