Когда наш экипаж прилетел за строящимся кораблем в Калининград, и наш механик, получив пропуск, переступил проходную судостроительного завода «Янтарь», то директор завода ушел в запой, а ответсдатчик нашего корабля стал искать мыло и веревку.

 

Понять их было нетрудно. Дело в том, что наш механик получил уже свой третий пропуск на «Янтарь», и в третий раз прошел проходную. Впервые это случилось в 1985 году, и был он тогда зеленым лейтенантом и командиром машинной группы большого противолодочного корабля «Маршал Шапошников». Спустя три года, построив и перегнав «Шапкина» на Тихоокеанский флот, механик вернулся на «Янтарь» командиром дивизиона движения «Адмирала Виноградова». А еще через три года, отогнав «Виноградов» во Владивосток, опять вернулся в Калининград, теперь уже командиром электромеханической боевой части, на наш «Пантелеев».

Comments

Майор Эргешбаев служил преподавателем на кафедре физической подготовки и спорта Горьковского высшего военного училище тыла. То есть, на той кафедре, от которой меньше всего ждут академических знаний в высшей математике и квантовой физике.

Comments

Он свалился на наш корабль внезапно, как метеорит. И, естественно, звать его стали точно так же. Потому что звать, как было написано в военном билете, было невозможно: русский язык неспособен переварить пять букв Ы в имени-фамилии-отчестве.

Айдыл Ымыргенович Шыырап был восьмым ребенком в своей семье, и его порядковый номер был далек даже от середины полного списка. Детей в семье было так много, что сперва закончились национальные имена, потом интернациональные, а потом у родителей закончилась фантазия. Поэтому самого младшего брата Айдыла звали Ильич, а самую младшую сестру – Пенсия. Я искренне надеюсь, что Ильич Ымыргенович и Пенсия Ымыргеновна до сих пор живы, здоровы и у них всё хорошо.

Но это всё мы узнали потом, потому что вначале Айдыл Ымыргенович по-русски не говорил и русский не понимал. По этой причине его не распределили ни в одну боевую часть, зато за него, засучив рукава, взялся замполит. Переворотив справочники, зам узнал, что тунгусы – это те же эвенки. С чувством выполненного долга зам, взяв с собой Шыырапа, отправился на эсминец «Быстрый» (в народе – «Вялый»), где по данным разведки служил русскоговорящий эвенк.

Тут его ждало первое разочарование. Выяснилось, что «Дед Мороз был пьян сам по себе, а Снегурочка – сама по себе». И тунгусы с эвенками настолько различаются меж собой, что их языки не имеют никакого сходства. Примечательно, что даже сейчас все справочники относят тунгусов к эвенкам, и даже всезнающая «Википедия» грешит этим, но я-то знаю лучше, поскольку учился на собственном опыте, а не на справочниках.

Дальше у зама начались мытарства: он ходил по всей эскадре, выискивая на кораблях, в гараже и подсобном хозяйстве всевозможных алеутов, коряков, нанайцев и прочих чукчей. С одной-единственной целью: найти переводчика. Но Шыырап продолжал смотреть на зама своими добрыми, воловьими глазами и мотал головой.

Энергия у замполита закончилась недели через три. И он пришел к старпому, чтобы передать Метеорита в какую-нибудь боевую часть. Хотя «какую-нибудь» - это было слишком сильно сказано. Иного пути, кроме Службы снабжения, у Шыырапа не было. В самом деле, не отправишь же его в штурмана? А в ракетчики или торпедисты – это ж куда у нас ракеты полетят и торпеды поплывут? И в связисты его нельзя, там русский язык нужен. И в механики ни в коем случае – у нас котлы со всеми их многочисленными защитами от дурака и вполне себе русскоговорящие макаки взрывали, а уж такой…

В общем, все дороги вели к снабженцам, но напрямую ко мне замполит привести это чудо не мог. Потому что у замполита еще оставалась совесть. Немного, но оставалось. К тому времени в основном его стараниями в моей службе снабжения из 14 человек срочной службы насчитывалось:

- литовец – 01 штука;
- один русский (до сих пор не пойму, как он туда затесался);
- два бульбаша-буддиста (причем братья-близнецы, которых я начал различать только к концу их службы, а буддисты потому, что вывести их из себя было невозможно в принципе);
- два хохла (в том числе один западенец, что само по себе страшнее атомной войны);
- два узбека;
- один казах;
- один дагестанец;
- один черкес;
- один азер;
- один каракалпак;
- и венчал этот зверинец самый настоящий, «марочный» еврей – причем из Биробиджана, из той единственной еврейской семьи в Еврейском автономном округе, главу которой раз в год показывали во всех теленовостях, это был его дедушка.

В таком интернационале не хватало только тунгуса – и вот он появился! Этому радостному событию предшествовал задорный торг работорговцев, прошедший в каюте старпома. За столь ценный подарок со стороны командования я, к тому времени уже матерый старлей, умеющий глядеть в перспективу, потребовал от командования документы на отпуск, переходящий в увольнение, для своего самого злобного годка.

Спор длился долго. Для военнослужащих срочной службы в принципе нет ничего слаще, чем отпуск, переходящий в дембель. Особенно на Дальнем Востоке, где дальняя дорога позволяет отправится на гражданку еще до приказа Министра обороны. Это поощрение применяется к лучшим из лучших, передовикам и стахановцам.

Мой злобный годок не был не только лучшим из лучших, он не был даже лучшим из худших. А еще он был дагестанцем со всей присущей дагам неукротимостью. На дрессировку этого вайнаха я потратил целый год, а он, в свою очередь, провел этот год в основном в карцере и цепном ящике. Где жратву бросали сверху, а ходить можно было только под себя. В среднем раз в две недели за ним бегал дежурный по кораблю со штатным оружием, снятым с предохранителя, с досланным патроном и криком: «Убью накуй!». Четырежды командир клялся своим здоровьем, а старпом бесчисленное множество раз – моим, что этот джигит уйдет на гражданку 31 декабря в 23 часа 59 минут и ни секундой ранее. Обо мне и говорить не стоит: всю военную карьеру этого джентльмена я разрабатывал наиболее изуверские способы его убийства. Потому что просто сварить его в кипящем комбижире, предварительно содрав с него живьем кожу и посыпав солью, казалось мне недостаточной сатисфакцией за выпитую у меня кровь и разорванный мозг.

Comments

Командир 201-й бригады противолодочных кораблей каперанг Михаил Леопольдович Абрамов (в народе – Леопёрдыч) был существом злопамятным и мелочным. Хоть и дорос потом до начальника Главного штаба ВМФ и трехзвёздного адмирала. Сам он любил про себя говорить: «Я не злопамятный, просто злой и память у меня хорошая».

У него было удивительное умение превращать любое совещание, любую «летучку на бегу» и «пятиминутку», где он главенствовал, в бесконечное пережевывание грехов подчиненных. Грехов настоящих, мнимых и им, Леопёрдычем, подозреваемых. Заматывать до такой степени, что все уже забывали, по какому поводу собрались. Но все с такого мероприятия уходили обязательно выдрюченными во все отверстия.

Comments

На нормальных кораблях самый высокооплачиваемый специалист – командир. Он, как правило, старше других, должностной оклад у него повыше, званием точно не лейтенант, да и выслуги хватает. Поэтому удивляться тут нечему. Но это – на нормальных кораблях. А поскольку большой противолодочный корабль «Адмирал Пантелеев» с момента его спуска на воду нормальным никогда не считался, то самым высокооплачиваемым специалистом на нём был не командир, а главный боцман. Старший мичман.

Comments

Администрация сайта выражает искренние сочувствие читателям и тоже находится в возмущении,
что им забыли сообщить о том, что теперь вместо тока убивает напряжение,
но вмешиваться в авторский стиль не считает возможным,
мучаясь от собственной порядочности.

 

На рубеже 1991-92 годов в наших Вооруженных Силах прошло массовое сокращение политработников. До сокращения у нас на корабле по штату их было три: большой зам (заместитель командира корабля по политической части), маленький зам (секретарь комитета ВЛКСМ) и парторг. Поскольку маленький зам и парторг оба были Вячеславами, то мы, чтобы не перепутать, звали их соответственно «Слава ВЛКСМ» и «Слава КПСС».

Потом Советский Союз развалился, КПСС перестала быть направляющей силой, и замов стали сокращать. Но поскольку замов сокращали сами же замы, в Главном политическом управлении СА и ВМФ, то после сокращения их у нас по штату стало пять. Ликвидировали парторга, но ввели должности замполитов боевых частей 5 и 7, комсомольца легким движением руки превратили в офицера-воспитателя, плюс к тому ввели невиданную ранее майорскую должность психолога.

Comments

Что такое настоящее флотское счастье? Не знаете? А я знаю. Настоящее флотское счастье – это когда ты строишь и испытываешь корабль на Балтике, а твой отдел кадров и всё твое высокое начальство находится во Владивостоке. То есть, если верить Гуглокартам, всего в каких-то 9.614 километрах от тебя. И никаких мобильных телефонов, прошу заметить, еще не придумано.

Но вернемся к настоящему флотскому счастью. Заключалось оно в том, что никаких реальных рычагов воздействия на тихоокеанский корабль у руководства Балтийского флота не было. И нереальных рычагов не было тоже. Мы, конечно, старались этим не злоупотреблять, посылая местное начальство на хуй почти вежливо. У старпома, правда, не всегда это получалось, но лишь потому, что без таких слов предложения не выстраивались вообще.

- Каюта рубке! – шипит и скрежещет «Лиственница» голосом дежурного по кораблю во время вечернего доклада командиров боевых частей. – На стенке… ш-ш-ш… начальник боевой подгот… ш-ш-ш… ского флота контр-адмирал… ш-ш-ш…

Comments

- Пэкас, давай пройдемся по пунктам? – спросил старпом, и я тяжело вздохнул. А он пошел проходиться.

- Три года назад, 9 октября 1990 года, мы потеряли доктора…

- Александр Викторович, но мы же его нашли!

Comments

Подводники и противолодочники – в общем и целом антагонисты. Но раз в год бывают ситуации, когда одним без других не прожить. Когда и те, и другие сдают соответствующие задачи. Сперва корабль ищет, находит и атакует подводную лодку, а потом, часов через несколько, после обеда и адмиральского часа, стало быть, совсем наоборот.

В большей степени это нужно надводникам. Потому что если лодка не захочет – хрен мы ее найдем. Мы ее можем услышать километров за пятьдесят – да и то, в идеальных условиях гидрологии. А она нас в любых условиях идентифицирует километров за двести. То есть, у нее остается еще сто пятьдесят, чтобы спокойно вздремнуть, зевнуть, выпить кофе, почесать яйца и свалить, не торопясь, в сторону.

Comments