….. дыхание сбилось у всех. Лёгкие, как кузнечные меха, свистели и хрипели, самопроизвольно делая чуть ли не два вдоха в секунду. Гимнастёрки под вещмешками моментально сделались мокрыми и липкими. Нестерпимо захотелось пить.

Взвод начал растягиваться. Дистанция между бойцами сбивалась. Рогачёв хрипел, задыхался и постоянно крутился. Он делал какое-то количество шагов, стараясь наступать в отпечатки подошв армейских ботинок. Потом останавливался оборачивался, хрипя и задыхаясь, орал чтобы бойцы ступали строго по следам, чтобы не протаптывали проспект, чтобы крутили головами, чтобы высматривали противника и укрытия для себя. Но всем было уже всё похер. Все задохнулись, понурили гривы, сделали страдальческие ебальники и закатили глаза в предобморочное состояние. Топавший в хвосте колонны Ульянов сильно отстал. Вместе с Ульяновым отстал и замыкающий Джуманазаров.
     Взвод прошел пять или шесть сопок. Путь преградили скалы, упёршиеся прямо в реку. Коричневые корявые глыбы обрывами свисали прямо в реку Панджшер. Мы полезли через скалы. Кряхтели-пердели, пролезли по каким-то хер поймёшь сраным расселинам.
 Из скал вышли к окраине следующего кишлака. Спустились с этих скал в разбитые на террасах делянки пшеницы. Желтые невысокие стебли спелой пшеницы доходили где-то до колена. Спелые огромные колосья с толстыми зёрнами плавно колыхались желтым ковром. Прямо через этот прекрасный ковёр была протоптана свежая тропа. Замполит со своей группой уже прошел.
 - Стой! Привал! – Рогачёв повалился на тропу. Несколько секунд жадно хватал открытым ртом воздух. Казалось, что заглатывает его прямо до желудка. Рогачёв похрипел, подышал, медленно высвободил руки из лямок вещмешка. Медленно встал на ноги.
 - Вот… жопа… Отстали! – Рогачёв задыхался и поэтому говорил обрывками фраз. - Где блять… Джуманазаров? Кого ещё…. нет? Ульянов… вот… гандон! Всю рожу… расхуячу!
     На краю пшеничной делянки мы проторчали минут 20 или 30. Ждали Ульянова. Отдышались. Почти пришли в себя. Почесали за ухом. Тут из скал появился Ульянов. Он мотался из стороны в сторону и если бы не упирался боками и плечами в скалы, то уже ёбнулся бы, задрав кверху тормашки. Серое от налипшей пыли лицо перекосила страдальческая гримаса. Струйки пота, стекавшие из-под панамы, прочертили по его роже белые полосы через грязищу. В руках у Ульянова был ручной пулемёт. За Ульяновым из скал вывалился Джуманазаров. Он тяжело ступал, обвешенный двумя вещмешками. На спине он тащил свой, на груди – Ульяновский.
 - Что, падла? – Рогачёв двинулся навстречу Ульянову, переступая через сидевших на жопах бойцов. После каждого шага с бровей Рогачёва капали крупные, искрившиеся на солнце капли пота. – Сдох, скотина? Я не хочу из-за тебя лишиться замкомвзвода! Джума, отдай ему вещмешок. Носильщиков у него нету!
 - Пинками, пинками его, как драную кошку! – Рогачёв перешел на визг. – Взвод задачу не выполняет! Из-за одного ублюдка! Не сможет идти – потащим на плащ-палатке. Только сначала я собственноручно пристрелю! Понял, Ульянов?
 - Понял.
 - Взвод! Подъём! Вперёд прежним порядком!

     Идти стало намного легче. Протоптанная Замполитом тропа шла к кишлаку по ровной поверхности. Кое-где приходилось перелазить с террасы на террасу. Но это же не продираться через скалы и не нестись на подъём по сопкам.
     На одной террасе спелые колосья горели. Кто-то надёргал несколько пучков пшеницы, сложил в кучку и поджег. Под горевшей кучкой лежало несколько пачек патронов. Бумажки на них обуглились и начинали гореть.
 - Тащсташнант! – Я решил доложить обстановку Рогачёву. – Там в хлебе патроны!
 - Ну и дурак! – Рогачев зло обернулся ко мне. – Хочешь, чтобы я приказал тебе их подобрать? Тебе своих мало?
     Я дошел до Рогачева, упёрся в него. Остановился.
 - Какое-то чмо, такое, как Ульянов, бросило патроны. Это преступление. – Рогачев говорил мне тихим голосом. – А ты нашел и не подобрал. Это тоже преступление. Был бы с нами особист, то эти действия он расценил бы как передачу боеприпасов противнику. Так что на первый раз будем считать, что эти патроны тут сгорят. И противнику не достанутся. А ты на будущее усвой: не тянут за язык – не пизди. Не видел ты их и всё. Понял?
 - Так точно.

.....

чтобы догнать роту, нам надо двигаться с большей скоростью, чем движутся они. А это, как бы так сказать, не понятно за счёт каких ресурсов должна быть выполнена такая задача. То есть либо мы будем двигаться без передышек, либо мы должны развить большую скорость. А как развить большую скорость, если на тебе висит такой же вещмешок, как и на каждом из них и при этом пацаны не на прогулке. Они тоже упираются и куда-то несутся, как умалишенные. Остаётся только двигаться без передышек.
   Да, как-то, собственно передышек не очень-то и хочется делать. Раз мы присели на валунах, чтобы хоть немного отдышаться, глянули вниз… ё-кэ-лэ-мэ-нэ! Под нами кашлак, по которому парами разгуливают духи с автоматами, над кишлаком сыпучка, на сыпучке мы. Вдвоём. Спрятаться негде. Духи нас могут видеть, мы их нет. Да нам просто пиздец. Если хоть один дух нас увидит, то нам пиздец.
  В такой ситуации сидеть и восстанавливать дыхание как-то не очень получается. Потому что мотор подпрыгивает к самому горлу и жопа подталкивает не сидеть на ней, а ворочать педалями.
   И вот мы ворочали педалями, падали, задыхались, поднимались и снова падали. Ну как же наши могли нас забыть???
  Я думал, что когда догоним роту, я подойду к Рогачеву, скажу ему про двух духов, скажу что они нас оставили, скажу ещё много всяких разных вещей. Но ничего этого я не сказал. Для начала, роту мы догнали почти через час. И только тогда, когда кончилась сыпучка и рота вышла на более или менее ровную поверхность покатой горки.
  Я шел вдоль ротной, колонны, хрипел лёгкими и шатался от нехватки воздуха. Пацаны почему-то стояли на ногах, а не сидели как положено на привале. Впереди, там куда я шел, происходило что-то необычное. Когда я подошел к Рогачёву, то я понял что именно там происходило.
   На тропе на четвереньках стоял Володя Ульянов. Он тихонечко скулил и повторял «Я больше не могу! Я больше не могу». Я помню Вовку ещё с Термеза. Мы бежали кросс 3 километра. В шинелях, с оружием. Патронов в Союзе нам, конечно же не давали, гранат и мин тоже не давали. Но Вовка всё равно во время кросса умудрился «умереть». Он бежал, шатался, закатывал глаза. Я снял с его плеча такой же РПК, как у меня и повесил на своё плечо. Вовка ниже меня ростом, щупленький, шейка тоненькая, черты лица мелкие, мускулатуры нету, кожа дряблая, он вообще всем своим внешним видом напоминал маленькую добрую старушку. Я тогда забрал у него пулемёт, а когда мы добежали до финиша, кто-то из узбеков громко сказал слово «Су». Он просил воды. А наш взводный летёха решил, что узбеки его обозвали сукой. Он разорался. Матюгался перед строем, кричал, что всех оттырит и замучает за хамство и дедовщину. А тут ещё я стою с двумя пулемётами на плече. Летёха давай материться, что припахали во время кросса молодого, я ему грю «я сам взял», а он орёт «все вы так говорите, вас деды зашугали». И когда он спросил «чей, сука, бля, пулемёт» и Вовка сказал «мой», летёха аж поперхнулся. Потому что Вовка маленький, плюгавенький, с совершенно зелёной рожей и рядом с ним стою я – на полторы башки выше, морда красная, хоть прикуривай. И совершенно понятно, что такого «дедульку» я бы раз плюнул, тот бы захлебнулся.
  И вот этот Вовка, студент Ленинградского института Киноинженеров, стоит на карачках и тихонечко скулит.
- Вставай, солдат! – Рогачёв с размаху дал Вовке смачного подсрачника. Из полусапожка Рогачёва и Вовкиных штанов пошла пыль. Если бы Рогачёв пинал Ульянова как положено, то Вовка конкретно зарылся бы рожей в тропу. Но он не зарылся. Просто пошла пыль от штанов. Шлепок был звучный, эффектный, но это не было избиение. Это был «волшебный начальственный пендель». И судя по тому, что происходило вокруг, этот пендель был очень даже не первый. И, скорее всего не второй, а как минимум десятый или даже пятнадцатый. Потому что он выработал уже свой ресурс, растратил всё своё волшебство и больше не являлся эффективным действующим средством.
  В результате с Вовки был снят его вещмешок и всё содержимое вещмешка Рогачёв делил между солдатами Вовкиного взвода. То есть нашего с Вовкой второго взвода. Есть такой негласный закон: если «умер» солдат, то его выносит егоный взвод. Я знал об этом законе, поэтому протянул руку и попытался забрать Вовкин пулемёт. Как в детстве, как в Термезе. На это моё действие Рогачёв просто взорвался потоком брани и бурей эмоций. Он орал, шлёпал по Вовкиной заднице подсрачники, махал перед моим лицом руками, тряс тут и там своим автоматом… Всё это обозначало мысль о том, что солдат, который выпустит в горах из рук оружие, то это не солдат, а самое последнее вонючее чмо. Короче, я всё понял и вернул Вовке его пулемёт. И тут Рогачев вывернул из Вовкиного вещмешка большой тюбик зубной пасты и огромный кусок мыла. Снова начались поджопники, мат и потряхивание стволом автомата перед носом. Рогачёв читал краткий экскурс о том, что следует брать с собой на выход в горы, а чего брать не следует.
- Ты бы, сцука, рояль ещё с собой в горы взял!
  В этот момент ему не хватало только меня с моим замечанием о том, что нас с Кандрашиним бросили в кишлаке, что там уже в полный рост разгуливают вооруженные духи… Я не знаю что именно в поведении Рогачёва остановило меня в моём желании рассказать всё это. Но что-то всё же, определённо, подсказывало мне, что лучше бы мне передумать. И я передумал. И ещё я подумал, что вот, блин, догнал роту. Чуть живой, задолбанный и вместо того, чтобы перевести дух, получить ответы на вопросы, классно бы ещё и извинения за то, что нас тупо просто бросили… я получил несколько пачек патронов и пару гранат из Вовкиного вещмешка. Вот уж поистине, держись от начальства подальше. Лучше бы я сделал пять дополнительных привалов.
     Отпизженный командирскими подсрачниками Ульянов встал. Он плакал, как маленький ребёнок, но встал. Без вещмешка, с пулемётом затопал, пошатываясь и поскуливая, поднимая к небу сморщенный от гримасы горести подбородок.
     - Убейте меня, лучше убейте. Я больше не могу. – Тихонечко приговаривал сам себе в такт неуверенным шагам.

....

Покатая горка, на которой мы догнали роту очень быстро перешла в ступеньки террас, засаженных молодым абрикосовым садом. Листва молодых абрикосов не создавала плотной густой тени, но сбивала жарищу конкретно. Под деревьями земля была покрыта сочной зелёной тропой. Рогачев скомандовал привал. Солдаты влезали на террасу сада, расползались под деревца и валились на траву, как скошенные снопы. Я тоже шлёпнулся на траву, побыструхе отдышался, вылез из лямок вещмешка, пошел искать Кондрашина. Немного послонялся по саду, нашел. Серёга лежал под молодым деревцем, надвинув себе на брови панаму.
 - Ну что? Что твой взводный говорит? – Я остановился над Серёгой. – Были с нами царандойцы?
 - Какае, в пизду, царандойцы! – Серёга двумя пальцами приподнял панаму над бровями. – Не было нихрена царандойцев. Духи махровые это были. Наши в горы подались, а духи пошли себе спокойно шароёбиться.
 - Заебись мы кишлак прочесали.
 - Ну. Два дня херачим, как в жопу раненые. Кому, нахер, такая проческа нужна?
 - Надо было хоть этих двоих въебать.
 - Вот бы ты их классно въебал! А там с такой прочёской набежало бы на выстрелы ещё полкишлака. И наши ещё с горы по нам добавили бы. Скажи спасибо, что докладывать побежали. А так духи бы уже нас выпотрошили и отрезанными бошками в футбол на второй тайм бы уже пошли.

.....

 

  Я навёл галочку прицела в середину корпуса духа. «Без команды не стрелять! Без команды не стрелять!» - всплыли в голове слова Рязанова. «Никогда и ни при каких обстоятельствах не стрелять без команды». А может это не дух? Я оторвался от прицела и стал крутить башкой чтобы разглядеть Рогачёва и спросить разрешение на открытие огня. Рогачева нигде не было. Никого из офицеров видно не было. Все слиняли к Замполиту. Вот досада! Как только надо вытворить какую-нибудь херню, так командир тут как тут, и больно наказывает за проступок. А как дать команду на открытие огня, так нет командира. А дух уходит! Я снова прильнул к оптическому прицелу и подвёл галочку в средину корпуса духа. Дух шел в гору быстрым шагом без остановок для передышки.
 - Во даёт ! Петя, смотри как упирается. Похоже что он очень не хочет сказать нам «Салам алейкум».
- Он щас уйдёт. Щас дойдёт по тропе до скал и свалит. Там ты в него хер попадёшь.
- Петя, а ты сам выстрелить не хочешь ? – Я снова оторвался от прицела. Поглядел вокруг. Наша рота сидит в делянке чистого поля. С правого фланга возвышается горная гряда. Если там засели духи, то наша рота у них как на ладони. Сейчас я грохну в этого духа, попаду или не попаду не знаю, дистанция слишком большая. А духи могут лупануть нам в ответ. И тогда нашей роте достанется, потому что мы в самом низу. А Девятая рота по горам ещё наверняка не вышла на наш уровень. По горам идти тяжело. Это не по полю прогуливаться. Поэтому духи имеют возможность дать нам нормальных пиздюлей и до подхода девятой роты спокойно свалить за хребет. Может они не стреляют именно пока этот мудак не свалил в безопасное место.
- Ну что, Петя? Попадёшь в духа?
-  Ты командир отделения, ты и стреляй.
В третий раз я прижался  потной рожей к оптическому прицелу. Уходит дух. Уходит. В третий раз подвёл галочку в его корпус. Снял винтовку с предохранителя, положил палец на спусковой крючок. «А что мне сделают, если выстрелю? Хер они чё мне могут сделать». Но выстрелить всё никак не решался. Где же Рогачев? Блять как, сцука заебись, когда с нами те, кто думает за нас. А дух с ящиком на плечах всё приближался и приближался к спасительным для него скалам. Я покрутил башкой в поисках хоть кого-нибудь, кто даст команду на открытие огня. Хоть какого-нибудь бы командира, хоть не самого главного!
 - Эргеш! – Я увидел сидящего в хлебе Джуманазарова. – Дух уходит! Я выстрелю?
 - Я нэ гаварыль. – Эргеш сделал спокойное лицо и отвернулся.
     И чё теперь делать? Я снова навёл галочку в корпус духа. Мне не было его жалко. Это его кишлак, это его горы, это его страна. А я целюсь в него, в живого (пока ещё) человека и больше всего переживаю за то, чтобы не промахнуться. Если я промажу, а духи лупанут в ответ и попадут в кого-нибудь из наших, это будет очень плохо. Только это меня беспокоит.
  Пока я выцеливал духа, пока терзался сомнениями, дух с ящиком дошел до скал и, так и не сделав ни одной остановки, исчез из поля зрения под защитой больших, корявых тёмно-коричневых нагромождений булыжников. Я вернул винтовку Пете, вытащил сигаретину, закурил. Третий дух ушел. За сегодня. За один день операции ушло три душмана. Что ж за день-то сегодня такой?
     Вскоре Замполит отпустил от своей важной персоны офицеров. Офицеры, просветлённые лучистым сиянием ИО командира роты, вернулись к своим взводам. И рота снова двинулась вперёд. Блять, нормальное место Замполит выбрал, чтобы перепиздеть с офицерами – в желтом светлом поле, на ровном месте, под нависающим с фланга хребтом. Пиздец, как остроумно!
     Рота дошла до начала кишлака, влезла в первый дом. Крыша этого дома вплотную подходила к вершине крутого холма. Сапёры тротилом подорвали растущее рядом с домом дерево. Дерево завалилось перебитым стволом на крышу дома, кроной на вершину холма. Теперь можно было не скрестись по сыпучему склону, а по лестнице в доме подняться на крышу и с крыши по стволу перейти на холм.
     Рота двинулась по стволу. Ветки кроны пружинили под тяжестью солдат. Ствол дерева толкал под уставшие, трясущиеся в коленях ноги. Казалось, что от очередного такого толчка ноги подломятся под весом вещмешка и полетишь ты кубарем с высоты третьего этажа.
         У Юрки Кудрова за ветки зацепилась привязанная к вещмешку миномётная мина. Юрка дёрнулся, верхний ремешок оторвался, дерево отпустило мину. Теперь мина весело качалась на нижнем ремешке в такт Юркиным шагам и мягко шлёпала его по заднице.
     Как только дерево преодолел Ульянов, то он немедленно упал. Он лежал в пыли и тяжело дышал.
 - Ульянов, ты что? – Рогачев подошел к лежащему бойцу, согнулся над ним, упёрся ладонями себе в колени. Рогачев дышал так же тяжело и надрывно, как Ульянов. – Приехал? Плацкарту занял?
 - Я больше не могу. Я дальше не пойду.
 - Куда ты нахер денешься с подводной лодки? – Рогачев говорил спокойно, но по его перекошенному лицу было видно, что сейчас он взорвётся. Весь его вид говорил: - «Вставай, Ульянов. Вставай, пока не поздно!»
 - Оставьте меня здесь! Я не могу больше! – Ульянов закрыл глаза и тихонечко заскулил. Для слёз у него в организме не было воды. – Убейте меня! Убейте!
 - Солдат, В-С-Т-А-ТЬ! – Заорал Рогачёв, выпрямился, подскочил на одной ноге, второй ногой замахнулся в воздухе и, как по мячику, заебенил с размаху по валяющемуся в пыли Ульянову. – Встать, с-сука! Я тебе сейчас покажу «убейте меня»! Я тебе покажу, как солдата на войне убивают!
     Рогачёв подпрыгивал со своим вещмешком на плечах и пиздячил с размаху сапогами по Ульянову. Пинками он поднял Ульянова из пыли в позу для низкого старта.
 - Я тебе умру! Солдат должен молча умирать, молча падать и умирать. А ты ещё пиздишь, скотина! – Рогачёв засадил заключительный удар Ульянову под сраку. Ульянов подлетел и сделал несколько шагов вперёд, как будто рванул на стометровку.
 - Пулемёт забери, чмо! Тут все сдохли, все заебались! Не ты один. До задачи сраный километр остался! Взял пулемёт и пошагал, чмо ебаное!
     Выглядело это всё, мягко говоря – УЖАСНО! Но, самое ужасное было бы, если бы Рогачёв Ульянова не поднял. Я смотрел на всю эту безобразную сцену и думал «Толичек, родненький, подними Вову! Только не убей, ради Бога!» Потому что, если бы Вова не встал, то легли бы мы все. До задачи нам остался километр. Идти надо ровно под теми скалами, в которые ушел душман с ящиком. Если Вову придётся нести в плащ-палатке, то мы резко потеряем скорость. Более того, я уверен, что рядом с Вовой лягут ещё двое или трое. Чтобы их тащить, придётся выделить по 4 бойца на каждого упавшего. Рота снизит скорость движения до черепашьего шага. Даже если в тех скалах душман всего один со своим дурацким ящиком (а он там нихера не один), даже если у этого душмана допотопный старинный карамультук со скоростью стрельбы 1 выстрел в 2 минуты, всё равно он нас всех из этих скал перестреляет. Очень уж удобная у него позиция.

А если не выёбываться и не предполагать всякую ерунду, то произойдёт так: как только рота снизит темп движения, душманы поймут, что рота потеряла боеспособность. Они поймут, что рота слабая. Они немедленно выдвинут в скалы пару пулемётчиков и десяток автоматчиков. И нам всем пиздец. В лучшем случае, те из нас, кто покрепче здоровьем, те съебуться в зелёнку или займут позиции за камнями. Все, кто будут кататься в плащ-палатках и помирать, они все помрут в прямом смысле этого слова. Так что вставай, Вова. Лучше вставай. Другого выхода у тебя нет.
     Вова встал. Вернее, взлетел, рванув на стометровку. С подачи Анатолия Петровича Рогачёва. Всё-таки как обманчива внешность человека! С этими жиденькими, светленькими кучеряшечками! С молоденьким, почти девичьим личиком, с высоким, визгливым голосом, с тоненькими ножками, маленькими кулачками и прочими внешне неубедительными признаками, Анатолий Петрович оказался гением футбола, мастером реанимации и светилом боевой тактики. Я б ебал в рот быть врагом для такого человека!

 

Facebook Google Bookmarks Twitter LinkedIn ВКонтакте LiveJournal Мой мир Я.ру Одноклассники Liveinternet

Дорогой читатель! Будем рады твоей помощи для развития проекта и поддержания авторских штанов.