Прим. администрации сайта: Повесть (в нарушение авторского деления на три части) на сайте разбита на пять условно равных частей и будет публиковаться с 08 по 12.10.2018. Приятного прочтения.

 

НОРД, НОРД И НЕМНОГО ВЕСТ

 Моему другу, Вячеславу Тихонову, посвящается.

 

Часть I

 

И как будто мало было того, что и так уже хоть плачь, заморосил дождь.

 

***
— Капюшон, Егорка, — тронула его за плечо мама. Да что уже мог бы исправить капюшон? Парада было абсолютно не видно за плотной, серой стеной толпы и только редкие звуки долетали с проспекта, да люди периодически вспыхивали аплодисментами и криками «Ура!». И от этого становилось ещё грустнее: если люди кричат «ура», значит им весело — так же? А ты стоишь и пялишься им в спины. Егорка терпел, терпел, но чем больше терпел, тем меньше видел в этом хоть какой-то смысл. Парад и по телевизору можно было бы посмотреть — пусть и чёрно-белому, но в сухости и тепле.

— Мам, — не выдержал Егорка, — мне не видно ничего.

А ещё он замёрз, и кто-то наступил ему на ногу, но это можно было бы и пережить, если бы вот не то, что не видно.

— Егорка, ну что мне сделать? Поздно мы с тобой пришли, малыш. Сами виноваты. Может, домой пойдём?
— Я не хочу домой, — шмыгнул носом Егорка, — я хочу парад посмотреть.

И выставил вперёд красный шарик на палочке с под-вязанным у основания жёлтым цветком из гофрирован-ной бумаги — цветок они сделали прошлым вечером сами и, пока делали, получили столько удовольствия от предвкушения праздника, что теперь ну никак невозможно было сдаться и уйти просто так. Люди, которые стояли впереди, периодически оглядывались на Егорку, но уступить ему своё место в первых рядах так никто и не собрался — хоть бери и обижайся на их чёрную чёрствость. Цветок медленно намокал и тускнел. А может и правда — домой?

— Разрешите? — пробасил кто-то сзади и сильные руки подхватили Егорку, понесли вверх.
— Ой, — сказала где-то внизу мама.

А Егорка и сказать ничего не успел, как уже сидел на плечах высоко-высоко и говорить было некогда: вот он парад, — весь, как на ладони.

— Ура! — закричал Егор и замахал шариком.
— Ура-а-а! — радостно поддержали его серые люди, которые были теперь не так впереди, как снизу, и Егор их немедленно простил, хотя и обидеться-то ещё толком не успел. Да и не такими уж серыми они казались отсюда — вон на той даме шикарный зелёный берет, а у усатого дядечки пальто и вовсе жёлтое. Да серого-то почти и не видно, когда смотришь сверху. В людях не видно. Серая от собственной унылости погода, обычная для Ленинграда почти в любое время года, тоже обрадовавшись тому, что Егорка перестал страдать, выключила дождь и чуть-чуть показала солнышко. На минутку, правда, — вековые традиции из-за маленького мальчика никто отменять не станет.

С плеч незнакомца видно было далеко и во все стороны — Невский был вымыт, украшен и выглядел торжественным сам по себе: разноцветные транспаранты (в основном красные), шары и прочие изыски советского праздника скорее вовсе и не украшали его, а выглядели посторонними и какими-то даже детскими среди монументальных домов, колонн и мостов. А народищу-то стояло и ходило вдоль него — мама дорогая! Где они бывают, эти люди, в обычные, будние дни, куда прячутся? Егорка был слишком маленьким, чтоб понимать, любит он этот город или нет, — дети в его возрасте умеют только любить, а понимать учатся много позднее. Но то, что он видел вокруг себя сейчас, его точно радовало.

— Мама! Как здорово! Ты себе не представляешь!
— Ты ничего не забыл сказать, Егор? — мама улыбалась, и это было слышно даже в строгой интонации её голоса.
— А, да! Дяденька, спасибо! — и Егорка глянул вниз.

Лица мужчины он не рассмотрел, но понял, что тот был моряк — в чёрной шинели, черных брюках, чёрных ботинках и чёрной шапке с обшитым кожей верхом. Ярко-белый шарф — вот и всё разнообразие в цветовой гамме костюма. А ещё он был высок — мама едва доставала ему до плеча.

— Смотри на здоровье! Для чего же проводить парады, если их не видят дети? Без детей любой парад — пустая трата времени, вот что я тебе скажу, малыш!
— Я не малыш! Мне скоро десять лет!
— Правда? — мужчина пошевелил плечами, взвешивая возраст Егорки, — а сейчас сколько?
— Пять!
— О, ну да, какой же ты малыш. Как звать-то тебя? Я Слава.
— Егорка.
— Ну будем знакомы, Егорка.

И Слава протянул вверх правую ладонь, Егорка солидно, не торопясь, пожал её, хотя делал это первый раз в жизни: мамины подруги, обычные их гости, так не здоровались, а всё норовили целоваться, а Егорка этого не любил, — от них всегда душно пахло духами и приходилось потом оттирать губную помаду со щёк.

— Вячеслав, — протянул мужчина руку маме.
— Мария, — мама замешкалась, стягивая перчатку, и подала руку, — очень приятно. Спасибо вам, но может, право слово, не стоит… Вам, может быть, тяжело?

Рукопожатие её было коротким, но не безвольным, а твёрдым — Слава удивился, но оценил.

— Знакомиться с людьми на улице? Нелегко, да, это вы верно подметили! Ну я заставляю себя, — борюсь со скромностью!
— Нет, я про Егорку… на плечах его держать…
— Мария, я же военный моряк, волк, можно сказать, просоленных жидких степей и на плечах своих держу щит и отчасти даже меч нашей Родины. А сейчас в отпуске. И знаете — не по себе даже как-то с пустыми плечами. Глупо и бессмысленно так ходить. А тут — Егорка. Спасибо ему, — выручил меня от невыносимого безделья. Мама засмеялась. Не в голос, как с подругами на кухне и когда Егорка всё собирался спросить: мама, ну зачем ты так смеёшься, даже мне понятно, что тебе не смешно, а тихонечко и зачем-то отвернувшись (Егорку ещё не успели научить, что люди иногда стесняются). А дальше он отвернулся и не слышал о чём говорят взрослые, — слышал, что они говорят, но вот о чём, в памяти не отложилось. Он кричал «ура» вместе со всеми, вместе со всеми махал своим шариком и любовался на ровные строи и красивые знамёна, плескавшиеся в сыром ленинградском воздухе.

 

***
Когда колоны прошли и сняли оцепление, толпа с тротуаров медленно потянулась по Невскому в сторону Дворцовой.

— Пойдём? — спросил Слава, — или вы торопитесь? — Нет, — обрадовался Егорка, — мы абсолютно свободны!
— Егорка, ты же замёрз уже. — Ну нет, мама, совсем нет.
— Да? А почему тогда нос синий? — придержав за плечо Славу, который уже было пошёл, мама встала на цыпочки и вытерла Егорке нос платочком.
— Просто посинел! — отрезал Егорка, застеснявшись, что ему на людях мама вытирает нос. — Ну пошлите уже, а то пропустим что-нибудь!

Именно с того момента Слава (если бы кто его потом спросил), пожалуй, и влюбился в Машу, первый раз уловив её запах, — легкий, едва уловимый, чуть горьковатый и с нотками цитрусов. Если бы тот же кто-то спросил у Славы про то, какой на Маше был шарф и был ли он вообще, какие были перчатки или, например, сапоги, то вряд ли он вспомнил бы. Или вспомнил, но подумав, а вот запах этот не забывал уже никогда.

Идти в толпе было весело, но пропускать уже оказалось нечего — транспаранты свернули и люди просто ходили туда-сюда, видимо, ожидая, что кто-то устроит им праздник и они в нём с готовностью поучаствуют. Некоторые устраивали праздник сами себе и даже прямо на Невском, разливая из рукавов и заметно веселея после того, как выпьют.

— Мария, а вы ведь тоже замёрзли, может зайдём и по чаю? Я угощаю.
— Егорка, как ты, насчёт чая? — С пышками?
— Егор, ты меня удивляешь даже, разве я осмелился бы предложить озябшей даме чай без пышек?

Егорка прыснул — ему показалось смешно, что его маму называют дамой. В его понимании дамой называть следовало только строгих женщин в очках и с наброшенным на плечи платком, и непременно дежурящих на каком-нибудь посту: в музеях на стульчиках в уголках, например, вот точно сидят дамы. А мама его бывала строгой редко, очков не носила вовсе и улыбалась при любом подходящем случае. Ну какая из неё дама?

В пышечной на Желябова народу было страсть как много — очередь, загибаясь, тянулась из дверей на улицу ещё метров на десять.

— Подождём? — уточнил Слава. — Или дальше куда двинем?
— Вот нечего вам делать, — обернулась к ним бабушка, человека за три спереди от них, — вы же с ребёнком! Идите так, мы же не в Москве, знаете, душиться тут! — А если остальная очередь против? — засомневался Слава.
— А если остальная очередь будет против, — бабушка сняла очки и оглядела улыбающихся людей, — то скажите им, что вы от Виолетты Аристарховны, и дело с концом!
— Да проходите, проходите, — немедленно согласилась очередь.
— Мы не знаем, кто такая Виолетта Аристарховна, — заметил мужчина откуда-то спереди, — но звучит это довольно серьёзно!

Взрослые взяли себе кофе с молоком и Егорке — чаю. С тарелочками дымящихся пышек уселись у окна, сняли верхнюю одежду и помахали Виолетте Аристарховне. Та, оторвав взгляд от какой-то потрёпанной книжонки, выставила вверх большой палец.

Чай обжигал, и Егорка, помня о том, что на людях прихлёбывать нельзя (а желательно этого не делать вообще, но так уж и быть, говорила мама, потерпим лет до шести), долго и сосредоточенно дул в чашку перед тем, как отпить первый раз. Взрослые смотрели на него с умилением (к чему Егорка уже привык и не обращал внимания) и жевали пышки молча. Да и как-то не по себе было бы растягивать удовольствие разговорами, когда вон очередь за окном стоит и, хотя никто на них не смотрит, но, наверняка же, в душе осуждают за медлительность и слабое человеколюбие: хоть за окном и Ленинград, но не до такой же степени.

— Предлагаю на брудершафт, пока есть чем и перейти на «ты», — протянул Слава маме свой почти пустой стакан кофе.
— Хм, — ответила мама, — не больно то вы высокого мнения о ленинградских женщинах, раз думаете, что они с первыми встречными незнакомцами на брудершафты выпивают в пышечных.
— Мама, — поднял руку с пышкой Егорка, потом дожевал и продолжил, — ну какой же он незнакомец? Он же Слава-моряк, который показал мне парад!
— Действительно! — с готовностью поддержал Слава. — Какой же я, после того, что у нас с вами было, незнакомец?
— Вечно вы, мужчины, заодно, ты посмотри! — мама шутливо погрозила Егорке пальцем. — Давайте тогда без брудершафтов, а то неудобно — люди смотрят.
— Маша? — как бы попробовал её имя Слава. — Слава! — утвердила договор Маша.

После пышечной на улице стало намного уютнее и Егорка захотел ещё погулять.

— А никто не будет волноваться, что вас долго нет?
— Нет, — махнул Егорка, — мы одни живём вдвоём, и только мама у нас дома и волнуется!
— Эх, — сдвинул шапку на затылок Слава, — а ведь была мысль в ресторан вас завести, но, думаю, а вдруг — муж есть и будет некрасиво?
— Нет у нас мужа, — ответил Егорка, а Маша покраснела и засмущалась.
— Ну обязательно, что ли, муж? А, может, у меня жених есть?
— Странно… — хмыкнул Слава. — Что странно?
— Что мы уж больше часа, как знакомы, а ты до сих пор говоришь «есть» вместо «был», когда дело жениха касается.

Маша даже остановилась:

— Ничего себе, моряки-то прыткие какие!
— Решительные, Маша, — Слава взял Машу под локоток и они пошли дальше, — это называется — решительные!

Жили Маша с Егоркой в коммуналке возле площади Восстания, и гулять решено было в ту сторону: Маше нужно было ещё закончить домашние дела и вовремя лечь спать — завтра же на работу.

— А я в отпуске, — сообщил Слава, — у друга тут живу. Наслаждаюсь культурной столицей. А где ты работаешь, Маша? Давай я тебя завтра встречу после работы? А Егорка днём где? В садике?
— В садике, да, я после работы его забираю.
— Ну вот — видишь, как всё ловко складывается: тебя встречу, Егорку заберём и сходим куда-нибудь. Ненадолго. А потом, на выходных — можно будет и надолго.
— Я не знаю даже… Мне в магазин ещё нужно будет сходить… хотя бы.
— Так давай я схожу! Я же в отпуске! И встречу тебя прямо с продуктами, чем значительно сэкономлю время!
— Я — за, — сказал Егорка.
— А вас, молодой человек, никто и не спрашивал! Слава, я не знаю даже, как-то всё странно выходит… быстро… мне же надо подумать.
— Да что тут думать, Маша? Я же не замуж тебя зову, а просто погулять! Диктуй список, что надо в магазине купить. А завтра на работе и подумаешь. Проблемы надо решать по мере их поступления. Правильно? Правильно!

И Слава незаметно подмигнул Егорке. Егорка мигать одним глазом ещё не умел и поэтому подмигнул в ответ обоими.
Почти стемнело, и Невский стал ещё красивее: всего временного, цветного и трепещущего на ветру видно не было, а жёлтый свет от окон и фонарей прижимал тени к стенам, отчего они становились чёрными и загадочными, вместо серых и обыденных. Да, и в серых была история, но, вы же меня понимаете— чёрный совсем не то, что серый. И обелиск на площади Восстания, если смотреть издалека, казалось, будто парит над тёмной площадью. Или если и не парит, то вот-вот собирается взлететь. Слава проводил их до двора, — обычного ленинградского стакана, изнутри которого казалось, что обрамляющие его дома тянутся до самого неба и окон в них столько, что в одном таком дворе расселить можно чуть не маленький городок. Все пожали друг другу руки, поблагодарили за приятную компанию и, условившись
встретиться завтра, разошлись.

 

***
Слава не сразу ушёл. Подождав, пока Маша с Егоркой скроются в парадной, он долго стоял в арке и смотрел на окна, но зажигались и гасли они так бессистемно и лихорадочно, что не было ни малейшей возможности угадать, какие же из них — те самые. Поздоровавшись с прошедшей мимо него пожилой парой с собачкой на поводке, он достал из кармана пачку сигарет, закурил и ещё посмотрел на окна, но уже не угадывая, а что-то себе представляя. И видно было, что то, что он представлял, ему нравилось, а иначе — зачем бы он улыбался?

И когда шёл до метро, продолжал улыбаться и кивал прохожим, которые улыбались ему навстречу. И потом, передумав, пошёл дальше, до следующей станции метро, на которой они условились встретиться завтра и постоял там, глядя на поток людей, поднимающихся по эскалатору, всё ещё улыбаясь. Домой ехать решительно не хотелось, как и стоять здесь дальше, и Слава пошёл гулять. Гулял долго, но никуда не заходил и поехал до-мой уже сильно поздно, изрядно устав и даже немного замёрзнув, но от этого приятно устав и не мучаясь долгими ожиданиями завтрашнего дня.

 

***
Маша, придя домой, забегалась по хозяйству, а потом, читая Егорке сказку на ночь, чуть не уснула раньше, чем он сам. С утра, за привычными делами, которые можно было делать и не до конца проснувшись, Маша вспомнила про Славу и воспоминание это ей было приятно, а потом как-то затерялось в трудовом дне бухгалтерского отдела и затерялось до того, что Маша даже ойкнула (тихо — никто и не слышал), когда увидела Славу, стоящего с сумкой и букетом на выходе с эскалатора станции «Маяковская». Слава заметил Машу позднее, и ей было приятно наблюдать пару секунд, как он выискивает глазами в толпе её и даже… волнуется, что ли?

— Маша!
— Слава! Ты что, волнуешься?
— Волнуется море, Маша, а я чуть не умер тут от страха уже, что ты меня обманула!
— Просто на работе задержали. Ну ты же знаешь в каком доме мы живём, — караулил бы там, тоже мне. Всему вас учить приходится.
— Ну здравствуйте, караулить! А гордость? А самолюбие и это, как его там, — независимость?
— Не пошёл бы? — Между нами? — Ага.
— Никому ни слова?
— Ни единого даже звука.
— Пошёл бы, да. Но, когда думал об этом, то стыдно как-то становилось, понимаешь? Ну, мало ли, ты настолько интеллигентна… Нет, нет, погоди, я не в том смысле. А вот, кстати, цветы. Тебе. И вот. Ты не смогла отказать мне просто, а я такой чурбан и намёков даже не понимаю. С другой стороны… ну это, в общем, не важно. Решил, что буду в сторонке так стоять — случайно вроде как тут оказался. И… вот. Куда мы сейчас? Может такси возьмём? Нет, я абсолютно не расточителен, что ты, просто хочу впечатление произвести.
— А в сумке— то у тебя что, Слава? Вон наш троллейбус — побежали!

В троллейбусе было тесно и шумно. Слава наклонился и говорил Маше на ухо:

— Продукты, что ты вчера диктовала, и Егорке там кое-что.

Маша держалась за его руку, — до поручней было не достать.

— Слава, ну ты правда в магазин сходил? Я шутила же, когда список диктовала. Эх, знала бы, надо было икры заказать!
— А что такого? Мне делать всё равно нечего — я же в отпуске. А икра у меня есть тут. Две банки — я с собой привёз, я же с Севера, а у нас там икры этой, знаешь — в каждом ларьке Союзпечати на сдачу дают!
— Да ладно.
— Да-а-а. Купишь газету «Правда» или там «На страже Заполярья», а тебе говорят: ну где мы вам сдачу с пяти рублей возьмём? Вот, икры возьмите на четыре восемьдесят. Две банки.
— Врёшь ведь?
— Я? Отнюдь, сударыня!
— Нам выходить на следующей, давайте к выходу, сударь, пробираться. Вот врунишка-то, а!

— Мне же следует тебя опасаться, да, Слава?
— Опасаться? — Слава остановился и посмотрел в небо. Поморщил лоб. — Слушай, скорее нет, чем да. Ты можешь, конечно, но вряд ли тебе это поможет. Видишь, какой я честный? А здесь красиво летом, да?

Они шли вдоль аллеи из озябших деревьев, которым нечем было укрыть свои голые ветки и кутаться приходилось в сырой туман — ни осень не кончится никак, ни зима не начнётся: самое противное время года. И голые ветки, и голые заборы, и желтый двухэтажный дом с аптекой на первом этаже по другой стороне и люди, которые спешили не потому, что опаздывали, а потому что быстрее хотели уйти с улицы — да, наверняка, летом здесь было красиво.

— Мама! — выбежал из группы Егорка. — О! И Слава пришёл!

И Егорка сразу стал солиднее и протянул руку для приветствия Славе, оглянувшись в сторону группы — видят ли, а уже потом повис у мамы на шее.

— Вот, Егорка, смотри что мы тебе принесли, — Слава достал из сумки коробку, — Луноход-1!
— Ого! — Егорка подпрыгнул на месте. — Ничего себе! А открыть можно? О, он с пультом! Ого! Ничего себе! А можно я в группе покажу? Я сейчас, я быстро, я на секундочку!
— Слава, — тихонько сказала Маша, когда Егорка убежал, — это же дорого, наверное?
— Не помню, — отмахнулся Слава, — зато смотри сколько радости.

Егорку из группы пришлось звать и даже включать строгость после «ну-у ма-а-ам, ну ещё минуточку» — дети уже начали строить трамплин из кубиков для лунохода. Из-за этого же лунохода решили никуда не идти, а пойти просто домой ужинать и пить чай. Маша и сама устала и идти никуда не хотелось, а тут как раз и Егорка категорически запросился домой, топая между ними в обнимку с коробкой. По лестнице шли гуськом: впереди топал Егорка («Я сам покажу, где мы живём!»), потом шла Маша и смущалась, не видит ли Слава стоптанные каблуки на её сапогах, а Слава замыкал и смотрел совсем не на сапоги.

 

***
Жили Маша с Егоркой в крохотной коммуналке всего из трёх комнат — узкий коридор, справа ванная, а слева в ряд до кухни три комнаты. Самая ближняя к кухне — их. Маша помогла раздеться Егорке, Слава помог раз-деться Маше, и, когда уже раздевался сам, Егорка гонял по коридору луноход.

— Так, так, — открылась первая дверь, в аккурат против вешалки, — нарушаем покой жильцов транспортными средствами?

Выглянувший из двери мужчина был стар, помят, одет в застиранную и заношенную тельняшку без рукавов, ситцевые трусы синего цвета, бос и пах не то, чтобы плохо, но явно спиртным.

— Дядя Петя! А у меня луноход!
— Ого, — сказал дядя Петя, уставившись на Славу, — военные в городе! Тащ адмирал, какими судьбами в нашу гавань? На постой или так — абордажная операция?
— Петрович! — вроде как строго, но подозрительно ласково прикрикнула Маша.
— Я капитан-лейтенант, — поправил Петровича Слава, — в гости зашёл.
— Надо же, — подбоченился Петрович, — экий гусь, а всего лишь капитан-лейтенант!
— Петрович! — и Маша пнула дверь ногой, не сильно, но настойчиво. — А ну-ка прекрати мне!
— Тоже мне, командирша нашлась! — фыркнул Петрович, но дверь закрыл.
— Он хороший, правда, — шепнула Маша на ухо Славе, — ты не обижайся. Он выпивает, но порядочный и помогает нам всё время. Одинокий — скучно ему, вот он и цепляется к тебе, ты не обижайся, ладно?

Славе было так приятно от этого шёпота в ухо и от того, что он чувствовал движение Машиных губ так близко, что, пожалуй, Петрович стал ему даже несколько приятен.

— А я и не думал, — Слава тоже зашептал Маше на ухо, — тоже мне, обидчик нашёлся!

— Ну вот и хорошо! Так, руки мыть и в комнату — мне на кухне не мешать!

Интересно, отчего она покраснела, подумал Слава, неужели…

Комнатушка была и вовсе крохотной: справа от двери стоял шкаф до потолка, потом диван, напротив и наискосок от него, ближе к окну — стол с зеркалом, за столом упиралась в подоконник тумбочка с радиолой, над тумбочкой висела книжная полка, а напротив и от дивана до стены — уголок Егорки, судя по игрушкам, вроде как сложенным в кучки различного объёма.

— Поможешь мне, Слава?
— О чём речь, Егорка! А что делать будем?
— Испытывать луноход! Бери вон те книжки, бери-бери, те мама разрешает, а я вот тут кубиков… наберу и пойдём препятствия строить!

Луноход справлялся отлично — ездил по горам из книг, двигал кубики и маневрировал по лабиринтам из пирамидок и солдатиков. Из кухни скоро вкусно запахло котлетами и Слава, ползая по полу начал мысленно уговаривать живот не бурчать и не выдавать его сегодняшнее меню — кофе на завтрак и кофе с сигаретой на обед. — Мужчины, — крикнула Маша с кухни, — пять минут до ужина! Наводим порядок и снова моем руки!

— А строго тут у вас, да? — спросил Слава у Егорки.

Егорка пожал плечами — строгой мама не была, а к порядку он давно уже привык и не находил в этом ничего особенного. Мама никогда не говорила ему, что ей тяжело с ним одной, но вот подруги её любили по-вставлять эти посылы в свои воспитательные беседы с ним. Пока мама не слышала.

— Петрович, — крикнула Маша, когда все уселись за стол, — иди покормлю! Что ты там бурчишь, я не слышу?

Скрипнула дверь.

— Говорю, корсара своего корми, я сыт!
— Петрович! Иди, говорю, по-хорошему! Только штаны надень!
— Марья! А может, мне ещё и руки помыть скажешь, а? Нос, может, мне посморкаешь, а то я же, что, знаю разве порядки какие…

Егорка хихикал, Маша закатывала глаза, а Слава думал: взять ему три котлеты или ограничиться двумя и доесть с хлебом, чтоб не показаться обжорой. Есть-то хотелось. Хорошо ещё, что без Петровича не начинали и было время подумать.

Петрович мало того, что помыл руки, так ещё при-гладил волосы во что-то типа причёски и облился оде-колоном. Тельняшка была торжественно заправлена в тренировочные брюки (все в заплатках, как звёздное небо).

«Куда он сядет?» — подумал Слава.

— Да у вас тут и сесть негде, — оглядел крохотную кухоньку Петрович, — на вот, положи мне, я у себя поем. Зря только штаны надевал. Куда ты мне столько пюре валишь? Я столько за неделю не съем, мы же алкоголики, знаешь, едим как воробушки. О, каклеты! Широко живёте в наше непростое время!
— Так это Слава фарша вон сколько накупил! — Ясно. Клинья фаршем решил подбивать!
— Иди, Петрович. Принесёшь тарелку потом — помою.
— Без тебя я тарелку не помою, можно подумать! Может, и штаны ещё мне заштопаешь вон, а то в люди выйти совестно?
— А то тебе их добрая фея до того штопала, а не я! — Сварливая ты баба, Машка, как есть мегера. Смотри, флибустьер, согнёт тебя в бараний рог! — Петрович!
— Я уж семьдесят лет скоро, как Петрович. Ладно пошёл, а то остынет. Приятного вам аппетита, товарищи господа!
— Такой языкастый он, да? — спросил Слава, когда за Петровичем хлопнула дверь.
— Не то слово! Это я ещё отучила его выражаться при Егорке! Он хороший, правда, жена у него умерла года три назад, вот он, с того времени совсем и сдал. А так он, знаешь, воевал тут где-то, у него наград всяких — пиджака под ними не видно. Потом метро строил. Обе комнаты остальные — их с женой, та, что посередине, так и стоит закрытая. Пусти, говорю ему, жильцов, деньги хоть будут, что там твоя пенсия? Не хочет. Егорка — локти! А так он и с Егоркой сидит, когда надо, и телевизор мы у него смотрим, и помогает, что тут починить или порядок навести. Пьет только много, но домой никого не водит. Жалко его, а не слушается — кол на голове теши. Егорка, не жди — котлета сама себя не съест. Слава — ещё подложить?
— Ой нет, Маша, так вкусно, что съел бы и ещё, но боюсь лопнуть! Спасибо. Ты сама-то и не ела почти ничего! — Да я устала что-то, да и напробовалась, пока готовила. Я чаем потом с пряниками. Посуду в ванную,
будьте добры.
— А чего в ванную? Вон же умывальник у вас.
— Слушай, течёт внизу там, как Ниагара, Петрович говорит, что не барское это дело — умывальники чинить, и вообще он электрик, а сантехника никак дозваться не можем.
— Ну-ка я посмотрю. Я инженер же, как ни крути! Фонарик есть?

Поковырявшись под раковиной минут пять, открыв и снова закрыв воду, Слава вынес вердикт:

— Десять минут работы, но прокладки нужны. Я бы завтра мог сделать. Какие у нас планы на эту замечательную субботу?
— Кино! — поднял руку Егорка. — Музей! — подняла руку Маша.
— Мама, — не согласился Егорка, — я маленький, меня слушаться надо!
— А я — женщина, как ни крути, но мне уступать нужно!
— Ну это не честно!
— А что вы кипятитесь-то оба? С утра зайду — по-чиню кран, потом в кино, а оттуда уж в музей, что за проблемы-то?
— Ну… как-то, может, неудобно…
— Маша, а как мне было неудобно с тобой вчера знакомиться, ты бы знала! Теперь твоя очередь, потерпи уж. — Хорошо! — вскочил Егорка, — Мама, а спать не пора ещё? А когда будет пора? А это скоро? Ну тогда
я с луноходом играть!

Слава помог Маше помыть посуду, они поговорили о том о сём, и он чувствовал, что пора уже идти, хотя страх как не хотелось. Но (и он этому даже уди-вился) и ничего более того, чтоб смотреть, говорить и слушать он более и не хотел. Нет, ну как, хотел, но не прямо уж чтобы невтерпёж. Так уютно было и спокойно, что уже и хорошо. «Уместно ли поцеловать её в щёку на прощание? — думал Слава, раскланиваясь до завтрашнего дня. — Нет, наверное, совсем рано ещё, надо подождать пока придёт время, но, чёрт, оно же ни разу ко мне не приходило, оно же только уходит. А, руку! Можно же просто поцеловать руку. И надо спросить, что это у неё за духи, но не сейчас, а потом, как-нибудь невзначай…»

 

***
Уйти сразу Слава опять не смог, хотя из парадной вышел решительно, что вполне логично — раньше усну (думал Слава) раньше наступит завтра, а ни о чём другом думать уже и не хотелось. Но в арке опять закурил: теперь-то он точно знал, где их окно, и вот оно горит полным светом, а вот, позже, когда сигарета давно уже закончилась — вполсилы. Маша, видимо, выключила свет и зажгла на-стольную лампу. Читает? Просто сидит и думает о чём-то? А может, обо мне? Ну не спит же точно. А что она читает, если читает? Уместно ли будет предложить ей своего Конецкого или Ремарка? А если не читает, а думает, то о чём? Я не слишком тороплю события? Да нет же — я их вообще не тороплю, хотя несколько дней до конца отпуска можно было бы и поторопить, а то что потом? Зря не попробовал поцеловать — ну что такого в этом безвинном поцелуе в щёчку? Ничего, вот поэтому, видимо, и хорошо, что не по-лез, а то было бы… Так, стоп, я влюблён? Определённо. Как это произошло так быстро и почему? И что теперь с этим делать? Да, ладно, можно выкурить ещё одну сигарету и сойтись на мысли, что утро вечера мудренее, но мудрости как раз и не хочется, а чего хочется? Обнять, прижаться и целовать — определённо да. Везти с собой на Север? Из Ленинграда? Поедет ли? Нет, поднимет, наверняка, на смех, и как это, два дня знакомы всего, что за ребячество?

И полусвет погас в окне: всё — легла спать и стоять тут нечего. Слава бросил сигарету и ушёл. Уходя, не обернулся. А если бы обернулся, то увидел бы, что Маша, отодвинув занавеску, выглядывает и видит его, уходящего. И увидев это, он не сутулился бы, а, расправив плечи, шёл бы, как настоящий морской офицер, но — он и так настоящий морской офицер. Подумаешь — плечи, как будто это что-то изменило бы в дальнейшем развитии событий. А, может, и изменило бы — кто сейчас разберёт?

 

***
Маша уснула не сразу и, скорее всего, из-за того, что, выглянув в окно (она и сама не понимала зачем — ну не думала же она, что он там стоит), увидела Славу. И увидев, удивилась, но не только удивилась, а ещё и обрадовалась, хотя сама точно и не поняла чему. Слава ей определённо понравился, но никакого огня в груди и слабости в ногах (как было в первый раз, с отцом Егорки) она не чувствовала, а что чувствовала и понять пока не могла. Да нет, наверное, могла, но не примеряла всё это на себя — вся её жизнь сейчас (и давно уже) была сосредоточена на Егорке, на том, что и её вина была в том, что с отцом его у них не сложилось и он давно уже не давал о себе знать, а Егорку это не то, что всегда, но мучило, и она это видела и старалась, старалась, старалась за двоих, а на себя времени и сил уже не оставалось. Правильно это? Ну нет, но порассуждать с подругами об этом она ещё могла, но делать так не хо-тела, хотя всем говорила, что хочет, но не может— нет сил. На самом деле, силы были, а вот желаний— нет. Она была довольно красива, хотя это мало волновало её, как и всех красивых людей в принципе. Знаки внимания, ухаживания и попытки сблизиться с ней, скорее, раздражали её — больше всего своей банальностью, неумелостью и неказистостью. А тут — Слава. И ведь не делал ничего особенного — просто вошёл в их жизнь так, как будто тут и есть его место. Не спрашивал (хотя вид-то делал), не ходил окружными путями и не робел, а просто взял и встал вот тут вот, рядом. Откуда он? Кто он? Что дальше? Чёрт, а ведь уже за полночь, а завтра рано вставать — Егорка в садик вставал когда как, а на выходных — как будильник: семь ноль-ноль и вот он, тормошит уже и желает доброго утра. А как уснуть-то? А почему не уснуть-то? Что это так волнует? Да нет, не могла же я влюбиться вот так вот, с ходу и даже хоть бы и в морского офицера. Не могла и всё тут…

— Мама! Мама-а-а! Ну сколько мы будем спать? Ну когда вставать уже?

«Если не открывать глаза, то, может, даст поспать ещё минуток десять…»

— Мама, ну я же вижу, что у тебя глаз дёргается, ну ты не спишь же уже! День уже, вставай! И я есть хочу!

«И козырь под конец выложил» — Маша вздохнула и открыла глаза.

По оттенку серого за окном было видно, что никакой ещё не день, а самое что ни на есть раннее утро. Солнце-то во двор не заглядывало к ним почти никогда и только по цвету маленького клочка неба в верхнем левом углу окна (если смотреть лёжа в постели) можно было научиться определять время суток и погоду.

— Я к дяде Пете уже ходил, но у него только кильки в томате! — Егорка улыбался, рад был, что разбудил маму. — Да и Слава же скоро придёт!

Часы на стене показывали семь двадцать.

— Да не скоро ещё, на девять же договаривались. Пришёл Слава ровно без одной минуты девять. Пахло
от него морозом.
— Там зима началась? — понюхал рукав его шинели Егорка.
— Ну почти, немного подмораживает и ветер холодный, а вот снега нет.
— Ты пахнешь, как Дед Мороз. Я думаю, что дед Мороз вот так должен пахнуть.
— Ты меня раскрыл, Егорка! Я — он и есть! Но, пока нет Нового года, притворяюсь моряком!
— Смешно, у тебя даже бороды нет, какой из тебя Дед Мороз?
— Безбородый, значит!
— Завтракать будешь? — Маша взяла у Славы шапку и перчатки.
— Нет, давай кран сначала, а потом уже посмотрим, что по времени будет выходить.

На кухне Слава снял тужурку и на секунду задумался.

— Я что-то не подумал с собой переодеться взять. А полуголым как-то неудобно.

Маша посмотрела на выглаженную кремовую ру-башку и подумала, что полуголым было бы и неплохо, но вслух говорить этого не стала, хотя почувствовала, что немного краснеет.

— Петрович! — крикнула она в коридор, — а дай Славе майку какую почище, будь так любезен!
— А может на него комнату свою сразу переписать, чо так издалека начинать-то? — Петрович пришаркал на кухню, но майку принёс: когда-то ярко-синюю и с эмблемой олимпиады восьмидесятого года, а теперь застиранную почти до белизны.
— Да он нам кран чинить будет на кухне, что ты бубнишь опять!
— Кран на кухне? Ну ты погляди, каков жук! Всё, Машка, считай хана тебе, знаю я эти приёмчики!
— Петрович!
— Петровичай, не петровичай, а пропала ты девка, как пить дать! Потом, посмотришь, в кино тебя поведёт, да в ресторацию какую, а потом уже и целоваться поле-зет и всё, считай, как муха в паутине ты — сколько не рыпайся, а свободы больше не видать!

Слава прыснул смехом из-под раковины.

— О! — Петрович поднял палец вверх, — Петрович прав! Слушайся Петровича!

Маша села на табуретку и подумала: а какого, собственно, чёрта?

— А на кой она мне, та свобода? Может, и надоела уже хуже горькой редьки.
— Дык я разве же против? Я же о том, что приличные ведь люди ходили, а тут этот… гусар. Погубит тебя, Машка, попомнишь мои слова!
— Так, так, так! А вот с этого места поподробнее, я попросил бы, — Слава выглянул из-под раковины, — что за люди, насколько приличные и в каком количестве?
— Да, — поддержала его Маша, — мне тоже было бы ужасно интересно это послушать!
— Ой, вот набросились на больного старика! Ну приврал немного, для яркости, чего смотрите, как сычи на болото?
— Да ты, Петрович, врёшь как сивый мерин!
— Я пью как сивый мерин, а вру иногда, чтоб жизнь вам малиной не казалась. И вообще, Машка, иди вон с Егором «Утреннюю почту» смотреть, мы тут без твоих женских чар с краном справимся.
— Славон, — заглянул Петрович под раковину, когда Маша, хлопнув его полотенцем по спине, вышла, — писят грамм будешь?
— Петрович, ну ты что! Мне же ещё гражданских в кино вести и в музей!
— Тогда я сам, если ты не против.
— А открой-ка кран мне заодно. Нет, подкапывает ещё — закрывай взад!
— Ты, Славон, на меня не обижайся, — Петрович чем-то позвякивал, а потом булькал и крякал наверху, — я против тебя лично ничего не имею. Парень ты, вроде как, ничего. И Машке мужик нужен, это и сове понятно, но вот после того своего, отца Егорова, как она убивалась тут, ты себе не представляешь. Как тень ходила, потом выкарабкалась кое-как, недавно вот совсем, а тот, как разошлись — ни слуху тебе, ни духу, ни алиментов. Козёл, короче. Ты, Славон, не козёл же? Ну я вижу, что не козёл, но Машку ты не обижай мне. Я, Славон тут-то тебе не опасен, но если что, то на том свете найду тебя, и спуску не дам, и черти тебя не спасут. Я в морской пехоте всю войну от сих до сих! Сорок пять минут в заливе плавал в декабре, как с катера смыло, все думали сдохну, а я вон тебе — живее некоторых живых. А так ты решительнее с ней, она баба хорошая, но малахольная мальца, так что ты, со всем пролетарским напором, — раз её и на матрас! — О чём вы тут? — вернулась Маша, — Эй, вы что, пьёте, что ли?
— Я — нет! — крикнул из-под раковины Слава.
— А я у тебя разрешения забыл спросить! Понял, Славон, как надо-то?
— Да понял, понял! Открывай кран!

Слава вылез наружу.

— Всё стало лучше, чем было! Пользуйтесь, на здоровье!
— Ну я пошёл тогда, раз мужская сила тут теперь за ненадобностью. — Петрович вышел.
— Так о чём вы тут, если не секрет? — спросила Маша, подавая Славе полотенце.
— Да какие секреты? Учил меня Петрович как охмурить тебе половчее.
— А оно тебе надо?
— Маша, ну очевидно же, что надо. — Ладно. Ну и как? Научил?
— Ага, теперь точно не уйдёшь из этих лапищ, Мария! — Это мы ещё посмотрим. Вячеслав, а ты, прости
меня, но понимаешь же, что у меня ребёнок?
— Да ладно? А где ты его прятала всё это время? — Да ну тебя!
— Маша, собирайтесь — у нас сеанс через час. — А билеты возьмём?
— Я взял уже, Маша, ну что за приличные люди до этого за тобой ухаживали, я не понимаю? И где ты взяла их в культурной столице?
— Котлеты в холодильнике, поешь, пока мы собираемся. Ухажёр.

 

***
На улице и правда подморозило. Снега не было, но ощущение было такое, что он вот-вот пойдёт — им почти что пахло в воздухе. И высушенный морозом город был не мокрый, что уже хорошо, и ветер, дувший с залива (это им сказал Слава) был холодным и свежим — люди кутались от него в шарфы и натягивали шапки поглубже, побыстрее стараясь заскочить на станцию метро или в магазин.

День прошёл замечательно, и было непонятно, как он мог так быстро кончиться. Сначала в кино, на мультфильмах, а потом в музее всем троим было весело и уютно, Слава много шутил, Маша много смеялась, а в музее Слава так и вовсе поразил её своими знаниями о художниках и обстоятельствах сюжетов картин. Вечером, в кафе, все с аппетитом ели (до этого перекусывали на ходу пирожками) и Егорке взяли вот такенное мороженое. Там же, в кафе, Маша со Славой заметно погрустнели, но когда Егорка спрашивал их, чего они такие кислые, сказать ничего не могли, а только отнекивались и натянуто улыбались, и Егорка удивлялся, но потом уже, когда вырос и вспоминал эти дни, понимал, что они уже тогда жутко не хотели расставаться, что удивительно — ведь пару дней всего, как знакомы.

— Зайдёшь? — спросила Маша, когда Слава провожал их домой.
— Хотелось бы, да. Чаю, например, попить.
— Мы же только что в кафе пили, — удивился Егорка, — и что вы находите в этом чае такого?

Почти стемнело, уже зажглись фонари. Снег, которого ждали весь день, наконец, начал робко сыпать с неба и украшать город торжественным белым. Егорка милостиво разрешил Славе читать ему сказки, пока мама готовит чай и сама готовится к этому самому чаю. Чего там готовиться, Егорка не знал да и не думал об этом, но Слава ему уже определённо нравился, и он сам бы готов был попросить и попробовать как это — засыпать под голос не мамин, а другого человека, статус которого был ему не понятен. Но что хорошо в детстве, так это то, что слово «статус» вовсе неизвестно, а решение принимается на другом уровне, не таком расчётливом, но более честном — приятен тебе человек или нет.

Уснул Егорка быстро, и они потом закрыли на кухне дверь, чтоб не мешать ему спать разговорами, и говорили, наконец, долго и ни о чём, но настолько естественно, что Слава, как-то невзначай оказался рядом, а не напротив и даже осмелился касаться Машиной руки и строить какие-то планы вслух. Он рассказывал ей, где живёт и как у них там вообще всё устроено, — практически без цивилизации, но, зато с особыми, крепкими отношениями между людьми, с безграничным доверием и таким уровнем взаимопомощи, о котором здесь, в больших городах давно уже позабыли и не то, что позабыли, а даже и мечтать уже не умели. Маша, неожиданно для себя, живо втянулась в этот разговор и даже примеряла ситуацию на себя и Егорку, хотя зачем она это делала, было решительно непонятно — ну не звал же её Слава с собой. Или уже звал? Вот поди тут разберись, а, если и позвал бы, вот прямо сейчас, касаясь её колена своим, как бы случайно, что она ответила бы? Согласилась бы или нет? Как принять решение в такой ситуации? Как будто хуже уже быть всё равно не может или, а вдруг станет так хорошо, что и не снилось? Здесь всё таки, жизнь как-то да наладилась, есть работа, есть привычный уклад и нет, не перспективы, конечно, а ка-кое-то понимание того, что будет дальше: не очень на-долго, но на несколько лет вперёд так точно. Могло бы быть лучше? Да уж точно, но. Могло же ведь быть и хуже, а вот не стало. Стабильность — штука затягивающая, особенно если тебе уже совсем не двадцать лет и ребёнок. А ещё это его колено и ладонь, периодически трогающая её руку — отчего вот это так волнует?

— Извините, — нарочито вежливо прервал их Петрович, заходя на кухню, — что мешаю вам ебаться, но мне нужно снотворное, а то никак не уснуть.
— Петрович! — Маша от возмущения даже бросила в него чайной ложечкой. — Ну как не стыдно?
— Мне-то? — искренне удивился Петрович. — А ни-как вообще.
— Мы тут чай пьём и разговариваем, а не то, что ты себе думаешь! — вступил Слава.
— Да? Ну и дураки. Эх, да я бы на вашем месте всю мебель тут уже переломал! Ничего вы, молодёжь, в жизни не смыслите! Пока вы тут чаи распиваете — жизнь-то, как сквозняк, мимо вас пролетает, очнётесь потом, а поздно, да назад не вернуть! Машка, где мерзавчик-то мой? Опять спрятала?
— В той вон тумбочке стоит. Не трогала я его.
— Славон, — Петрович наклонился к Славе и вроде как зашептал, — я ключ от средней комнаты на косяк сверху положил. Если что, там и диван имеется, и одеяло, или как там у вас сейчас это происходит? Мы-то и на газетах могли, а вы сейчас что — изнежены цивилизацией, хрен вас поймёшь. Только это, Славон, сильно там не пыхтите, я человек пожилой и даже после мерзавчика сплю чутко!

Маша густо краснела и прятала глаза. Слава тоже краснел, но что делать-то: он же тут мужик, ему и выкручиваться.

— Петрович, ты иди, мы тут разберёмся, ладно?
— Ладно, — Петрович вышел, закрыл за собой дверь, но снова открыл, — пожалуйста, если что!

Дальше разговор уже не клеился: как будто на кухню завели слона и, хотя разговоры шли совсем не о нём, но не замечать его было уже невозможно. И прервали их на разговоре о богатстве тех краёв, где Слава служил, грибами и ягодами, и продолжили было они говорить о них же, но Слава думал, что, ну, может, и попробовать, ну а вдруг и это же очевидно, что он не просто так, на раз, а с серьёзными намерениями, ну, а если не выйдет, то тогда всё — кранты и полный провал, и лучше да, прямо сейчас уйти, потом уже как будет, так и будет, в любом случае, разовое удовольствие — это не то, чего ему сейчас хотелось больше всего. Хотелось, да, но спугнуть было страшнее. А Маша так и вовсе запаниковала, хотя вида и не показывала: вот что ей делать, если он начнёт вот это вот самое? Только бы не начал!

А Слава и не начал. Скомкав разговор до, вроде как, логичного завершения, посмотрел на часы и засобирался. Хотя так хорошо, что и не уходил бы, но пора уже и честь знать. Спасибо тебе, Слава, подумала Маша, и сразу как-то отлегло, хотя вот эти вот его руки и коленка, и как он смотрел — нет, не устояла бы, а потом корила бы себя и жалела. Ну неизвестно, конечно, но — наверняка.

Одевшись и немного помявшись у двери, Слава спросил:

— Ну так я приду завтра?
— Странный вопрос, а как ты собираешься ухаживать за мной не приходя?
— Об этом, пока, лучше не думать! Будет время, подумаем и об этом.

Слава аккуратно, будто драгоценную вазу, взял Машу за плечи и поцеловал в щёку, а потом, сразу же в шею и вдохнул её запах.
И вот что мне делать, — подумала Маша, — ну почему не в губы? Вот как мне ему ответить? И, не придумав ничего лучше, провела ему ладошкой по груди, а потом долго ещё стояла в прихожей и думала, а как надо было: так, как она сделала или по-другому, так, как хотелось?

Маша убралась на кухне, долго умывалась и, ложась в постель, выглянула в окно, ничего, собственно, в нём не ожидая увидеть. Но Слава стоял в арке и, заметив её, помахал рукой. Как-то по-детски, но, с другой стороны, а что ему ещё было делать — и Маша послала в ответ воздушный поцелуй, тут же задёрнув шторы и потом, лёжа в кровати, всё думала: стоит он ещё или ушёл и как бы посмотреть так, чтоб он не заметил. И почему он ушёл? И зачем я ему поцелуй послала, а не позвала назад? Глупо всё выходит или не глупо? На этом она и уснула.

 

***
Остальные дни до конца отпуска пролетели, как книжные страницы, сдуваемые ветром: первая ещё видна, а остальных не угадать сколько: то ли две, то ли восемь. В воскресенье сначала решили было никуда не идти и играли в лото, но потом Маша спохватилась и выгнала Славу с Егоркой из дома для того, чтобы сделать уборку и постирать. Они погуляли там и сям, похлюпали первым жидким снегом под ногами, зашли в магазин и через пару часов вернулись домой. Маша уже полоскала бельё.

— Мы есть хотим, — с порога заявил Егорка.
— Ты оставь бельё, я потом выжму, — добавил Слава. Неспешно поужинали и Егорка убежал к Петровичу посмотреть телевизор, пока взрослые будут возиться с бельём — делать ему там нечего, а наблюдать за всем этим не больно то и интересно. Слава работал со знанием дела — отжимал быстро, ловко перекидывая на предплечье отжатые части простыней и штор. Заметив,
что Маша за ним наблюдает, подмигнул:
— А ещё я и на машинке вышивать умею! — Вот уж не думала, что ты и в стирке спец.
— А как ты думала, я живу? Приходящая прачка мне бельё стирает? Сам, всё сам — и не хотел, да научился!
— А я как-то и не подумала, как ты живёшь… А как ты живёшь, Слава?
— Нормально живу. В общежитии офицерского состава — я же холостяк, и квартиры мне не положено. Весело, в общем.
Слава неожиданно выпрямился и опустил руки. С полуотжатой наволочки на пол потекла тонкая струйка воды.
— Теперь-то не весело будет, Маша. Что-то сейчас вот только дошло.
И он посмотрел на неё, и она подумала, что нужно его как-то подбодрить, что ли, поддержать, но как — не понимала и, мало того, что не понимала, но неожиданно и сама почувствовала укол тоски, которой ещё не было и быть не могло, но которая напомнила, — здесь, мол, я, всё нормально Маша, просто жду и слёзы, которых ещё не было тоже, но вот они точно зарождались сейчас где-то внутри.
— А я ведь влюбилась, Слава… — сказала Маша и испугавшись, что сказала это вслух, ойкнула и сделала шаг назад.

Слава застыл и даже открыл рот, а потом взял Машу за руку, притянул к себе, бросил мокрую наволочку на пол и, обняв, поцеловал. Халат на спине сразу намок от его руки. Ну и ладно, думала Маша, зато можно будет потом сказать, что дрожала я именно от этого и наволочка упала прямо на ноги и, боже, у меня полные тапки воды! Кому сказать? Но Маша боялась упустить эту мысль и держалась за неё, чтоб совсем не поплыть, а целовался он хорошо….Ну было хорошо и наверняка же от этого.

Губы её были мягкими и тёплыми, и Слава целовал их и целовал — сначала осторожно, а потом, когда она начала отвечать ему, увлёкся и даже, сразу не поняв, один раз её слегка укусил.

— А ты чего тогда застыл в ванной? — спросила Маша ночью, лёжа в средней комнате на Славиной груди.
— Когда?
— Ну… когда я сказала это… — Что это?
— Что люблю тебя.
— Слушай, растерялся. Так неудобно стало, я же мужик, вроде как, первый должен сказать и планировал, да, а тут… так неожиданно… А потом как-то повода не было, ну знаешь, вот мы целуемся и так не хочется останавливаться и словами всё это пугать, а потом затмение какое-то, и уже ужинаем сидим, и как вот — ты говоришь, Слава, передай соль, а я говорю, держи Маша, я тебя люблю? И, кроме того, время-то упущено, надо же как-то всё это построить так, чтобы торжественно, что ли, или, не знаю, запомнилось потом тебе, понимаешь?
— Понимаю. А ты любишь меня? — Да.
— Ну скажи просто так, а потом, как случай подвернётся, скажешь торжественно.
— Я люблю тебя, Маша.
— Жаль, что тебе надо уезжать, Слава. Я так не хочу. — Я писать тебе буду, и ты мне пиши, а потом я прилечу к Новому году на пару дней, договорюсь там и по-том опять будем писать, у меня выход в море после будет, месяца на три — вот тут ты должна будешь перетерпеть, а потом снова отпуск, мы поженимся, и вы со мной поедете. Поедете же?
— Погодите, Вячеслав, — Маша привстала на локте и посмотрела на него сверху вниз, — так вы меня сейчас замуж позвали? В такой вот мало торжественной обстановке? Без коленей и цветов?
— На колени-то я могу встать, — Слава дёрнулся было, но Маша его не пустила, — с цветами-то вот, конечно, загвоздка. Пойдёшь за меня замуж? А цветы я по-том донесу, ты не беспокойся…
— Да, именно о цветах я больше всего и беспокоюсь. Как вы проницательны, Вячеслав, просто спасу от вас нет!
— Так пойдёшь?

Маша вздохнула и легла обратно.

— Не знаю, я девушка порядочная, должна же поду-мать.
— Логично.

Помолчали пару минут. На стене тикали часы, и где-то вдалеке были слышны гудки машин. Оба смотрели в окно, которое было чернее стен и их отражения, призрачные и с размытыми контурами, лежали там и смотрели на них в ответ.

— Ну как, подумала? — Подумала.
— И каким будет твой положительный ответ? — Положительным.
— В смысле, да?
— А это для тебя положительный ответ? — Да.
— Точно?
— Точнее не бывает. А что за вопросы?
— Слава, ну мало ли, может, ты из приличия предлагаешь, знаешь, а сам не дышишь, и отказа моего ждёшь, и думаешь: хоть бы, хоть бы сказала «нет».
— Повезло тебе, Маша, что я обижаться не умею. Везучая ты.
— А так бы что?
— Обиделся бы. Что.
— И замуж бы не стал больше звать? — Стал бы. Но обиженно.
— Я как-то без боя сдаюсь, вроде бы? Нет? Я не должна поломаться как-то или что там ещё принято в таких случаях?
— Не-е-ет, что ты. Это — пережитки прошлого.
— Ну тогда я согласна. А мы сможем? Я в том смысле… Как ты думаешь, у нас получится?
— Конечно, Маша, получится. Ты в надёжных руках и никуда из них не денешься!
— Убери руку с моей задницы. — В смысле?
— В смысле щекотно, я сейчас смеяться начну и Петровича разбудим.
— Ага, — сказал Петрович из-за стенки, — именно смехом-то вы меня и разбудите!

Ушёл Слава под утро, к открытию метро, когда Маша засобиралась к Егорке — им не хотелось явно показывать, что Слава ночевал тут. Правда далеко он не ушёл и через час вернулся (для Егорки просто пришёл), чтоб проводить их в садик и на работу. Остальные дни были ли, не были, но промелькнули, как один миг, и в первый раз они расстались надолго.

 

***
— …и вот я думаю: раз на «Лебедином озере» она явно засыпает, хоть спички в глаза ей вставь, а то перед людьми неудобно, а если и не спит, то с таким видом сидит, ну только что семечки не щёлкает, — то опера, очевидно, не вариант. А свожу-ка я её на спектакль. Смотрю, значит, афиши и — опа, в Малом драматическом дают «Пиковую даму»! Ха, думаю, ну Пушкин, ну сукин ты сын, — опять приходишь на помощь жаждущим женских ласк особям, типа нас с тобой! Беру билеты — идём. Там я монокль ей, программку, все дела, в антракте — буфет, эклеры, ей — шампанского, себе — «араратика». Вот он, горжусь собой, каков я прынц прямо, — женщине перед спариванием культурный уровень поднимаю, предварительно ласкаю её балетом и классикой, а не тупо по ресторанам! И вот. Дело за середину, смотрю: как-то нервничает она, елозит по креслу. Что, шепчу, мон амур, вас так тревожит, смею ли я спросить? А она мне: больно уж за Германна волнуюсь, повезёт ли ему? В смысле, говорю, как это? Я, понимаешь, что думаю за тонкие материи такие, как это … ну… не может же она не знать вот этой вот истории? Ну кто не знает, чем там всё закончилось? Ну серьёзно? Белого медведя на полюсе спроси — и тот ответит, чем всё кончится! А она, говорит, да как же вам не интересно, чем там всё кончится! Экий вы, добавляет, бесчувственный человек! И тут я, Слава, понимаю, что вот и сиськи у неё с мою голову размером каждая, и вот бёдра там, и глаза с вот такими ресницами, и ланиты, и коса до жопы, и чем там они ещё нас привлекают, а всё тает в моих глазах и какой-то дымкой отчаяния покрывается! Ну вот как её это… того? А? А поговорить потом? Или что, бежать сразу после спаривания? Аллё, Славик, да ты слушаешь ли меня?

Недавно проехали Свирь, и за окном мелькала уже Карелия. Поезд шёл быстро и чем дальше уходил от Ленинграда, тем больше снега было за окном. Деревьев уже не было так жалко — они стояли не голые, унылые и застывшие от холода, беспомощные и никому не нужные, а, как степенные матроны, укутавшиеся в толстые снежные шали, просто отдыхали до весны. В купе они были вдвоём и млели от жары, глядя на царство зимы и не видя, а только чувствуя холод. И чем было ещё заниматься, как не рассказывать? Но Слава сидел напротив Миши, смотрел в окно на мелькающие километры, и чем дальше, тем больше тух.

— Чайку, молодые люди? — в купе заглянула проводница. — Или, может, покрепче чего?

Вагон ехал полупустой, и проводница откровенно скучала. Не сказать, что пожилая, но в годах и, видимо, давно в проводницах. Может (кто её знает), на что-то и рассчитывала, но Слава с Мишей — точно нет. Особенно Слава.

— Спасибо, мадам, вы так любезны, что хочется по-просить у вас книгу для отзывов и похвалить вас в ней, непременно стихами!
— Ой, ну вас! Вам лишь бы смущать бедную женщину! Так нести чай или как?
— А несите! Гулять так гулять! Только вот эти вот стаканчики заберите сразу, благодарю! Слава, так что — слушаешь?
— Слушаю, Миша, слушаю. Но не сказать, что вот прямо слышу, — Слава хмыкнул, вроде как засмеяться хотел, да не вышло.
— А вот провожала тебя с ребёнком — это Маша твоя и есть?
— Нет, это её двоюродная тётя из Саранска приехала, чтоб меня проводить! Миша, ну честное слово!
— Да ты не возбуждайся, друг, я же так, для перевода разговора в нужное тебе русло. Связки леплю. Слушай, ну красивая, да. Плакала прямо, я видел, когда отъезжали. Любовь прямо у вас?
— Жениться буду, Миша.
— Жениться? Жениться — дело хорошее. А что? А чего бы и не жениться! Род надо же продолжать? Надо! Опять же в гнезде твоём уют кто тебе наведёт, если не жена? Опять я? Свидетелем-то меня хоть возьмёшь?
— Да какая разница? Если хочешь…
— Та-а-ак. Так, так, так, — Миша подсел к Славе и обнял его за плечи, — друг, не кисни! Я вот вижу прямо, как ты на глазах меньше становишься, дышишь… дышишь даже не так. Тоска?
— Тоска, Мишка, она самая. Как пережить это? На-пьёмся?
— Можем и напиться, но я, брат, вот что тебе скажу — потом ещё хуже будет. Тоска — дело тонкое, и подход к ней нужен соответствующий, аккуратный. Слушай сюда, дядя Миша тебя сейчас научит. Тоска, Слава, так просто не отступит, чем ты её не заливай. Вот тут вот (и Миша похлопал Славу по груди) жить теперь будет, так что выход у тебя один — привыкай. Вот здесь вот она у тебя рану сделает, на душе, прямо и в неё влезет и вот, когда влезет, сильно грызть перестанет и начнёт так только — зудеть, раздражать будет, но привыкнешь. Потом уж можно и напиваться, а до тех пор — терпи.
— Тяжело, Миша, непривычно даже. И не первый раз влюбился ведь, а вот тяжело так ни разу и не было.
— Ну чем тебе помочь, друг?
— Ничем мне, друг, уже не помочь. Эх, когда вот, думал я раньше, любовь придёт, вот это вот «чего же боле», а тут пришло и, Миша, хоть волком вой!
— А ты и повой, чего — Карелия же: где выть-то, как не тут? Смотри вон, смотри — два часа едем и лес один непролазный, а тут, на тебе, два домика стоят! Как они живут-то в них, Слава, ты думал когда-нибудь? У них что, хлеб на деревьях растёт и зубы никогда не болят? И ты думаешь, что они никогда не воют? Да ладно ещё тут, — тут хоть пахнет ещё цивилизацией, а у нас? А у нас-то как они живут и, главное, зачем? А ты говоришь — любовь! Да на фоне такой вечной безнадёги — что твоя любовь, как не комариный писк!
— Ваш чай, молодые люди! — Быстро вы!
— Стараемся! Сервис же!
— Это был сарказм, женщина! Когда у нас там Петрозаводск, не подскажете?

На вокзале в Петрозаводске Слава с Мишей побежали в буфет — еды с собой Мишина мама вручила полчемодана, но курицы и варёных яиц не хотелось, а хотелось чего-то для души, пива, что ли, или мороженого — поэтому решили сбегать и посмотреть что там к чему.

— Не бузят? — спросила у проводницы её коллега по соседнему, плацкартному, вагону, очевидно любуясь двумя статными офицерами.
— Что ты! Только чай дуют и умные беседы ведут! Даже не пристают.
— А к кому им приставать-то?
— Ой, да иди ты!
— Да что ты, обиделась, что ли?
— Да больно важная ты шишка, чтоб на тебя ещё и обижаться!
— Ну так обиделась? — Да.
— Ну прости, подруга, с языка сорвалось, уж больно ты важная стоишь, как хозяйка с Медной горы, а не проводница. Захотелось тебя к нам, простым смертным обратно вернуть.
— Привет королевишнам! — мимо прошёл путейный рабочий с молотком. Рабочий был чёрный, как трубочист, дымил «беломориной» в углу рта, шёл вразвалочку, как матрос, и одновременно шаркал ногами, будто шёл на лыжах. — Хоть кто-то королевишнами ещё называет, да, подруга? Да не дуйся ты, прям обиделась она!
— Да не дуюсь. Так, накатило. Что, хлопнем, как отъедем в царство вечной мерзлоты?
— А то! Кто мы такие, чтоб традиции нарушать. У меня два армянина едут, всё на коньяк зовут, так я с ними и приду. О, глянь, твои офицерики обратно бегут, с мороженым. Детский сад, честное слово.

— Слушай, а у вас было хоть? — Миша доел мороженое первым.
— Что было?
— Ну… ты понимаешь… это самое… — Это самое — что?
— Ну вот это вот, то самое то!
— Миша, я тут слёзы лью про свою любовь, а ты всё об одном!
— Да как об одном-то? Я же и про любовь спросил и про свадьбу. Это так, ну просто…
— Миша, ну вот всё у тебя к одному сводится! У нас всё не так, как у тебя, понимаешь?
— Нет. Слушай, ну у тебя же нет никого ближе меня. До тошноты вот ты же мне близок, и живём мы вместе, и на лодке, и в общаге, в баню там ходим, из одной кастрюли едим, я для тебя что хошь вот — про всех своих рассказываю…
— Она не такая, Миша!
— А какая? Поперёк у неё? Или ты не проверял? Ну так и скажи, я же что — я же ничего, я вот тоже, знаешь, может, Машу себе такую ищу и каждая из моих может ей оказаться. Мы как сапёры с тобой — неизвестно на каком шаге подорвёмся, просто я более везучий… Ну или ты. Тут сразу и не поймёшь!
— Да ну тебя.
— Дурак, ещё ты забыл добавить. — Я этого не говорил.
— Ну так было? — Отстань.
— Не было, значит. Понятно.
— Что тебе понятно, Миша? Такой ты знаток, по «было — не было» определяешь, можно подумать. Эксперт.
— Да если бы, Слава, если бы. Может просто завидую тебе — не думал об этом?

Facebook Google Bookmarks Twitter LinkedIn ВКонтакте LiveJournal Мой мир Я.ру Одноклассники Liveinternet

Дорогой читатель! Будем рады твоей помощи для развития проекта и поддержания авторских штанов.