Любовь, вот что я попытаюсь вам сейчас рассказать этим, назовём его так, рассказом, не терпит и не требует измерений: ни весом, ни объёмом, ни площадью вы её не измерите и даже не пытайтесь. Никто, кроме вас, запомните, не оценит, не взвесит и не проникнется вашей любовью и последнее, что вам стоит делать, это доказывать глубину и  искренность вашей любви, ведь она только ваша и только для вас она имеет ценность всех сокровищ этого мира и что вам за дело до пяти офицеров в каюте, да и до остальных жителей этой планеты, если вы, вот прямо сейчас и прямо здесь любите?

Игорь Юрьевич любил сгущёнку (слайды, пожалуйста)!

Кто же, скажете вы сейчас, или тоже мне: но, поверьте, то, как любите сгущёнку вы и как любил её Игорь вещи не то, что не подлежащие сравнению, но и вовсе лежащие в разных измерениях и даже не одного порядка.

Родину, понятное дело, - и как вы только могли такое подумать, - за сгущёнку Игорь бы не продал, но, существуй дьявол, да будь поумнее, одной душой он, вполне вероятно, разжился бы довольно легко и по очень сходной цене.

Но чорт с ним, с дьяволом, давайте вернёмся к любви.

Что, позвольте вас спросить, делает любой самец, когда любит? Да, согласен, вопрос не вполне корректен – делает он всё, что ни попадя и даже чаще всего глупости, но вот какой явный и непреложный признак мужской любви?

Подскажу – соловей.

Вот чего он по весне орёт день и ночь не замолкая? Нет, не только чтоб привлечь самку, что очевидно, но не вполне верно – он орёт и потому ещё, что ему нужно непременно рассказать всему миру о своей любви. Самцу мало любить, понимаете, ему нужно ещё любовью этой своей хвастаться, а чем ещё, ну, кроме, нам, самцам?

Предмет любви тут не важен, это нюансы, имеет вес только само чувство и вдохновение, которое из него проистекает.

Комплект новых шин, шитая фуражка, системный блок с улучшенной системой охлаждения, рецепт шашлыка, портсигар, женщина, в конце- концов: всё, от чего выделяются дофамин, окситоцин и серотонин, требует от мужчины одного – немедленно поделиться! Ведь куда ему всё вот это вот, в таком количестве, да в его мозолистую нервную систему и, поэтому: друзья, подите-ка немедленно сюда, что я вам расскажу!

Но это вещи, которыми мужчина владеет, а есть же и те, которыми он не владеет, но всё равно любит и любит не только он, а и многие вокруг; например, я не знаю, сгущёнка – вот как ты поделишься своей любовью к ней, если единственное, чем ты можешь попробовать козырнуть, это не сама любовь, которая в данном случае не уникальна, а глубина её, ширина и, допустим, объём? Или вес.

- Спорим, - объявил мне как-то Игорь, - что я за раз съем трёхлитровую банку сгущёнки!

- Э…поясни...

- Очень я люблю сгущёнку!

- А кто не любит?

- Ну вот возьмём тебя, раз ты здесь: ты за раз съешь трёхлитровую банку сгущёнки?

- Хз, но сомнительно.

- Видишь! А я могу!

- И?

- Вот и давай с тобой поспорим, что я смогу!

- Зачем?

- Я тебе докажу!

- Да я тебе верю.

- Фу, какой ты скучный!

Но идея эта, - доказать, что любовь его к сгущёнке особенная, а не такая обычная, как у остальных, в голову Игорю запала и требовала непременной своей реализации. Как и любая, я напомню вам, мужская любовь в период своего обострения.

Долго приставал Игорь ко всем на корабле, включая командный состав, но костёр азарта так и ни в ком и не разжёг – не один я, выходит, оказался скучным. Но идея не оставляла Игоря в покое и продолжала зудеть где-то внутри, среди забот, хлопот и даже неприятностей и деть её было некуда и никак от неё было не избавиться.
И тут вы меня, я уверен, понимаете – что и когда у человека зудело сильнее, чем нереализованная идея, которая лично ему кажется крайне удачной?

Всё своё время, свободное от семьи и службы, Игорь посвятил поиску того, на глазах у кого он мог бы продемонстрировать всю свою удаль молодецкую в плане поедания сгущёнки. Чёрствые неприятные люди, которых он полагал за своих боевых товарищей, а некоторых так и вовсе за друзей, ни в какую не шли на уговоры, увещевания, мольбы, угрозы и шантаж, и любой бы сдался, но не таков был Игорь, чтоб сдаваться. А вы, признавайтесь, подумали было, что таков, да? Но нет. 

Трюмный Борисыч во время обострения брачного гона Игоря по отношению к сгущёнке на корабле отсутствовал: был в краткосрочном отпуске по семейным обстоятельствам, - не то рожал, не то крестил, не то пломбы ставил, впрочем, не суть, - суть в том, что весь дивертисмент он пропустил, да ещё застигнут был в самый неподходящий для здравых рассуждений момент , а именно, - когда корректировал отсечную документацию перед какой-то очередной проверкой.

- Ну и ешь на здоровье, - не понял он гренадёрского наскока Игоря, - я-то тебе зачем?

- Поспорить! По-джентльменски чтоб, а не просто ради чревоугодия!

- Я, в отличии от джентльменов, не в королевском флоте служу, а в российском и тут, у нас, между прочим, с тобой, джентльмены если и заводятся, то их быстро по медицинским показаниям списывают обратно в психиатрические лечебницы!

- Не, ну Борисыч, ну ты же из Питера, хули!

Я не из Питера и не знаю, почему и как это работает, - климат, может, или наследие царского режима, - но это работает: питерцы просто дуреют с этой прикормки – «ты же из Питера, хули!» и, если не верите, то проверьте сами и убедитесь, что вы в детстве на «слабо» велись меньше и реже, чем питерцы на констатацию того, казалось бы простого и очевидного, факта, что они из Питера. Только не забудьте добавить «хули» или «чо», иначе мантра не сработает, - не Москва сермяжная вам, всё-таки, а культурная столица!

- Ах вот ты как! Пошли! – и Борисыч так хлопнул ручкой о стол, что я в соседней каюте понял, что сейчас что-то будет и, возможно, адмиральский час сегодня придётся потратить на что-то более интересное, чем сон.

Иди-то им было недалеко – буквально пару-тройку широких шагов и когда я выглянул в проход их спины уже торчали из каюты интенданта.

- Лёня, – строго, но вместе будто и ласково будто просил Борисыч, – а выдай нам, пожалуйста, трёхлитровую банку сгущёнки!

- А у кого день рождения?

- Ни у кого.

- Холодилка сломалась?

- Тьфу на тебя!

- Просто...сгущёнки захотелось?

- Нет, Лёня, не просто! Если бы просто, то я сам бы сходил и взял, а у нас спор!

- Джентльменский, – добавил Игорь.

- Так я потому и спрашиваю, Андрей Борисыч, что с чего бы вы это у меня спрашиваете сгущёнку, а не идёте за ней сами, как обычно, под видом ремонта холодилки?

- Потому, Лёня, что если бы надо было мне, то я бы сам пошёл и взял, а тут, видишь, не мне, а для общего дела! Офицеры спорят!

- Офицеры спорят, а мичман им сгущёнку должен выдать?

- Ну. А что не так?

- Андрей Борисыч, ну кому-кому, но ведь вам же я не могу отказать и вот вы же...да?

- Ну. А что не так?

- Всё так, господа, всё так, пойдёмте в провизионную камеру, сами выберете ту банку, которая на вас смотрит, а то скажете потом, что я вам не ту выдал и, через это, во всём и виноват.

В провизионную камеру я с ними не пошёл, что понятно – меня же не звали, а побежал срочно оповещать коллектив, что что-то готовится и этому явно нужны будут свидетели! Да что там – тут же свидетели нужны будут сами себе, ведь, маловероятно, но возможно, что Игорь всю банку-то и не осилит.

- А вы чо тут? – вы бы тоже немного охуели, если бы только что вышли из каюты и там никого, кроме вас, не было, а вернулись и вуаля – пять человечков, как воробушки на жёрдочках, сидят на коечках.

- Да так. Сидим вот.

Борисыч водрузил банку на стол, достал нож и вскрыл её:

- Нож облизывать будешь?, – спросил у Игоря, – чаю заварить?-

- Не, ну что за барство такое – чай, хватит и просто водички, мы же тут на серьёзном деле, а не удовольствия для!

А сам, при этом, облизывался и руки потирал – не для удовольствия он тут, как же.

Игорь взял весло и приступил.

Веслом, если вы до сих пор не знаете, на флоте называют ложку. Потому, что любой моряк должен грести, - и это понятно, - но грести он предпочитает ложкой, а не веслом и, исключительно поэтому, называет ложку веслом, чтоб обмануть судьбу и приманить к себе все её блага.

Пока ушёл килограмм, мы молча сидели, но, представьте: вы не то, чтобы очень сыты, а при вас кто-то жрёт, - здесь не подобрать другого эпитета, - сгущёнку из, бл, трёхлитровой банки!

Мы послали самого молодого, - и вышло так, что это был я, - заварить нам всем чай и предложили Игорю выдать нам хоть по одной ложке, максимум по две, что не скажется никак на общем объёме и не повлияет на спор, да же, Борисыч (?), ну и у нас чай, вот, как назло, образовался, но Игорь, - и кто бы мог подумать, - отверг наши, как он их назвал, малодушные инсинуации на корню.

- Научный эксперимент, - Игорь даже поднял весло, для придания веса своим словам, - только тогда считается чистым, когда лаборанты не лезут со своими немытыми пробирками в процесс его проведения!

Ну прям и немытыми! Не, не то, чтобы прямо и стерильными, но стаканы-то свои мы, периодически, мыли, а тут чо, тоже мне, эксперимент – он просто сидит и жрёт сгущёнку! Да и мы, позвольте, не какие-то там лаборанты, а, кто-то более, кто-то менее, целые офицеры военно-морского флота! Неприятным, в общем, типом предстал перед нами Игорь, но, что удивительно, казалось в тот момент, будто это его никак и не тревожит.

Момент тут, понятно, понятие условное: когда из банки в игоревой утробе исчез второй килограмм, закончился адмиральский час и дежурный по кораблю объявил что-то следующее, что следовало по суточному плану и даже старпом, по пути в центральный пост, заглянул в каюту потому, что вот почувствовал прямо, что тут что-то происходит:

- А что тут, позвольте, происходит? – так и спросил он.

- Игорь Юрич жрёт сгущёнку!

- Ну, допустим, что тут удивительного, но остальные офицеры и среди них даже два командира отсека, кроме него, которых сейчас вызывают в центральный пост…они-то…ну?

- Сей Саныч, джентльменский спор! Мы потом это! Всё!

- А, в этом смысле! Как удачно, как оказалось, я не добавил какого хуя к своему ну! Не знал, пропустил, видимо, как-то, что на флот мой, любимый, джентльменов стали набирать! Вы, пардоньте, не охуели-ли, товарищи офицера, стесняюсь спросить? 

- Сей Саныч, ну пожалуйста!

- А, ну это всё меняет да, Борисыч, ну ладно эти, но ты-то как на это повёлся?

- Морок, не иначе!

- Вооот! Говорю я, язык уже об зубы оббил, что офицеру вредны отпуска! Они его развращают, расслабляют и притупляют, бл, всё, что должно быть заточено! Кто! Кто и зачем их придумал? Нет, вы полюбуйтесь – эти хоть вид делают, что внимают, а этот-то жрёт!

Ну…да, а что тут неожиданного: если Игорь Юрич взял след, образно говоря, то сбить его с него не мог никто и ничто, даже в теории, - случись в тот момент апокалипсис, и он был бы вынужден подождать пока Игорь не закончит. Думаете, что это шутка, ну, или, типа там, гипербола? Нет: вы просто не знаете Игоря.

И Сей Саныч уже убежал и по второму чаю мы выпили, а надежды наши на поживиться убежали, видимо, с Сей Санычем.

- Ну хоть стенки-то не облизывай! – нет, а вы что бы кричали в этом случае?

Спасибо, что хоть банку не съел, - подсказываю я вам, что именно.

- Ну? – гордо спросил Игорь, закончив.

А что ну-то: мы-то и сразу на это не велись, тут Борисыча слово.

- Ну да, - подтвердил Борисыч, - и чо?

- Кто был прав?

- Ты был прав.

- А я говорил? А вы мне не верили!

- Да мы в это даже и не ввязывались! Борисыч, а на что вы спорили-то?

- Так а мы чот и не обговорили…Игорь?

- Джентльмены спорят только на интерес, что за мещанство, спорить на что-то, кроме?!

- Нет, позвольте! – не выдержал начхим, - вы-то, может и да, а мы-то чо тут сидели впроголодь!

- Логично, - согласился Борисыч, - пошли, Игорь, к Лёне.

А, Лёня, к его глубокому сожалению, не успел убежать с корабля и, как это ни странно, но вынужден был оказаться крайним в этом споре.

- Не понял, - не понял Лёня, - ещё одну банку сгущёнки вам выдать? Позвольте, как бы, как бы уточнить…ну…э…

- Лёнь, короч, понимаешь, мы с Игорем поспорили, что он съест трёхлитровую банку сгущёнки…

- Да, это я уже слышал и, если помните, именно я и выдал вам ту самую банку…

- Да. Лёнь, вопросов нет, но, ты же понимаешь, а выигрыш?

- Я даже не спрашиваю, кто из вас выиграл, но, при чём тут снова я, до вашего, кого-то из вас, выигрыша?

- Ну…а кто?

- И…снова три литра?

- Не, не, не, это же не на спор! Триста восемьдесят грамм будет достаточно!

- То есть, позвольте, вы поспорили на триста восемьдесят грамм сгущёнки, что кто-то съест четыре килограмма сгущёнки?

- Ну…выходит, что так, да!

- А, ну, опять же, позвольте, просто взять сгущёнку и её съесть не вариант, да?

- Лёнь, ну так вот и выходит, да, так что? Сколько мы тут будем стоять и выяснять нюансы, когда один офицер сгущёнки наелся, а остальные, неважно откуда они взялись, но вот они есть, - нет?

- Так, Андрей Борисыч, но, как мне не надоело слово позвольте, но снова оно, ключи-то от провизионки всё ещё, простите, у вас!

- А, да? Ну…мы же должна спросить, да?

- Да. Наверное. Не знаю. Не знаю: я-то тут вообще причём?

- Ну…так вышло.

- Вышло как вышло, вы это, главное, ключи-то мне верните и больше, ну, хотя бы сегодня, прошу вас, не спорьте, господа офицеры, ладно, а то, боюсь, у меня сгущёнки не хватит! 

- Друзья, – торжественно водрузил эту мензурку со сгущёнкой на стол Игорь, – вот вам, от души, за участие!

- От чьей души такие щедроты?

- От моей, я же выиграл спор!

- А не треснет, от таких-то щедрот? Сам-то вон, а нам чо?

- В смысле, вам? Вы без меня-то не начинайте, я за чаем сейчас сбегаю и вернусь!

Ничего себе, признайтесь, подумали вы, но в этом нет ничего удивительного. Любовь ведь безгранична и чайная ложка её, – а больше Игорю никто не дал, – легко может поместиться там, где уже лежат четыре килограмма! Тем более с чаем.

P.S. А к Лёне потом пришлось идти снова: старпом не поверил, что мы настолько сквозим мозгами, что поспорил будто кто-то съест четыре кг сгущёнки на четыреста граммов сгущёнки, но это-то ладно- корабельным уставом не запрещено, а вот где его доля, - которая после ещё одного вопроса «а что за доля?» удвоится, - он понимать решительно отказался.